К сожалению, задержан был совсем не тот, кого хотел поймать Михайлов. Исчезнувшие токсины все ожидали увидеть в руках засланного из Москвы диверсанта, но их, как оказалось, пытался заложить жалкий студентик, работавший в ресторане помощником официанта.
Это было неприятным сюрпризом. «Только народовольцев с молодогвардейцами нам не хватало!» – раздражённо думал Михайлов, поглядывая на дверь кабинета. Беспомощность, которую органы безопасности неустанно демонстрировали общественности Республики в последние недели, в любой момент могла перестать быть игрой и обернуться реальным поражением. «Вдруг мы что-то упускаем? Коллапс Поволжья был так стремителен, там тоже откладывали эвакуацию до последнего часа – вот и заплатили за свой оптимизм жизнью», – подумал он и снова вспомнил испуганные глаза жены.
Два здоровых лба ввели в кабинет щуплого мальчишку интеллигентного вида в наручниках. Михайлов жестом показал на кресло перед собой и приказал конвою выйти.
– Ну, рассказывай, террорист… Иван Помидоров, – в голове крутилась какая-то старая глупая песня, но, о чём она и к чему, Михайлов совершенно не помнил.
Парень молчал.
– Не надо вот только молчать! Как устанавливать распылитель токсинов в общественных зданиях – мы смелые, а как отвечать – молчим? – Василий Георгиевич ещё не решил, быть ли ему злым или добрым следователем.
На самом деле ему было глубоко неспокойно. Некомфортно. Он рассчитывал столкнуться с коллегами, с засланными из Москвы профессионалами, но уж никак не с юным местным идеалистом. Наверное, он всеми силами отгонял от себя мысль, что у московских мятежников есть идейные сторонники, а не озлобленные реваншисты из числа разогнанной гэбни и безумные сектанты фёдорковцы.
– Понимаешь, друг мой, Егорушкин Сергей Юрьевич, – Михайлов прочитал по дороге справку, составленную оперативниками, и освежил свои знания относительно недлинной биографии молодого террориста, – ставишь ты меня в трудное положение.
Он ослабил галстук и откинулся в кресле, решив сыграть в доброго следователя.
– Понимаешь, что у меня нет выхода? Учти, я вполне понимаю тебя, твои взгляды… Убеждения… Великая Россия… – Василий Георгиевич сделал правой рукой неопределенный жест. – Нация… Вот это всё… Я всё это тоже люблю, и Россию, и нацию… И сам был… да и остаюсь, как ни странно, русским националистом! Ведь мы же все русские, я разве спорю? Но что делать-то, Серёжа?! Так повелось, что хоть мы все и русские, но живём в разных государствах, и это нормально. А вот убивать людей – это преступление. Убивать политиков – это терроризм, который нигде не поощряется, понимаешь? Поэтому нам придётся заниматься решением твоей проблемы… И решать её жёстко, очень жёстко!
Парень поднял глаза и, злобно оглядев Михайлова, прошипел:
– Вы – предатели! Грязные пособники оккупантов, мрази трусливые! Всех вас на фонарях развешаем! Всех! – Под конец сорвался на крик и испуганно замолчал.
Михайлов кашлянул и нервно забарабанил пальцами по столу: «Если этот народный герой и дальше будет разговаривать лозунгами, получится совсем уж балаган какой-то», – подумал он и, вздохнув, спросил:
– Так, будем, значит, изображать партизана на допросе? Каких оккупантов мы пособники? Где у нас тут какие-то оккупанты? Ты мне еще про масонов расскажи, жертва пропаганды.
– Это вы жертва русофобской антироссийской пропаганды! Слава России! – выкрикнул студент.
– Лозунгами будем разговаривать? Ну, послушай меня, просто попробуй понять! Это действительно важно. Ты – русский и я – русский. Ты хочешь жить хорошо, в уважаемой стране, и я хочу тоже. Но ты выбрал неверный путь, понимаешь? Тебя используют негодяи! Эти вот… это вот… – Он опять покрутил рукой перед собой, пытаясь подобрать подходящие к случаю дефиниции: – …рязанские полицаи, которые засели в Кремле! Кто они тебе, а? Спасители России? Подонки они, понимаешь? Что они могут дать стране, что? Только начали жить нормально – и вот они зачем-то вылезли. Они прислали сюда какого-то горе-шпиона, а он, сволочь, зассал эти чертовы токсины сам закладывать и подставил тебя, понимаешь? Подставил!
Студент демонстративно отвернулся, а Михайлов почувствовал себя глупо. Во-первых, он тоже говорил штампами и лозунгами. Во-вторых, и это было важнее, случилось то, чего он подсознательно ждал и боялся в последние годы. Можно было сколько угодно уговаривать себя, что всё обойдется миром, уговорами и строгими внушениями, что не придётся убивать и сажать в тюрьмы простых русских мальчиков – но это была ложь. Теперь придётся. Придётся радоваться успехам корейских головорезов и наёмников из «Витуса Беринга», потому что выбора больше нет.
Он, этот проклятый выбор, был, пока в Рязани тихо гнил сонный коррумпированный режим генерала Юркевича. Все эти нарочитые лапти, кокошники и хороводы Русской Республики, вечный балаган тамошних руководителей и неприятная красная рожа самого Юркевича, который приезжал в Екатеринбург всего-то за три месяца до своего падения, – всё это действительно было отвратительно.
Юркевич всем показался такой откровенной мразью, что и сам Михайлов, и многие его знакомые, и коллеги были шокированы. Появилась даже внутренняя солидарность с пылкими воззваниями подпольных организаций, призывающими патриотов приложить все силы к уничтожению «иуды Юркевича и его преступной клики». Хуже репутации была только внешность генерала: низкорослый, оплывший, с лицом запойного пьяницы и злобными свинячьими глазками. Диссонансом выглядела фарфоровая американская улыбка и пересаженные на лысину волосы. И рядом неизменная Наталья Петровна – вульгарная большегрудая генеральша, какая-то уж совсем откровенная проститутка, тем более отвратительная, чем больше пыталась строить из себя государыню-матушку. Но потом… Отчего-то вспоминался Ельцин: и пьяный, и гадкий, и хуже вроде и быть не может, а оказалось, что хуже очень даже может быть.
В самый разгар мятежа Михайлов смотрел запись казни Юркевича, и ему неожиданно стало жалко генерала и страшно за себя. Вот генерал, щурясь, выходит из фургона и по булыжникам Красной площади идёт на Лобное место, украшенное по случаю торжества виселицами. Михайлову тогда подумалось, что эта смешная лубочность сближала павший режим Юркевича и новую пироговскую власть: Юркевич любил позировать в красной рубахе, за самоваром, на фоне старинных церквей, а эти казнят на лобном месте. «Хованщина какая-то! Утро стрелецкой казни!» – комментировал картинку полковник Жихов, начальник Михайлова.
На фоне Кремля и Василия Блаженного генерал в мундире с сорванными погонами и без орденов впервые не казался ни смешным, ни мерзким.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
