— М-да, — протянул один из них, спустя некоторое время, — из-за одной девки всю деревню вырезали. Не думал, что когда-нибудь пройду через это.
— Кто ж знал, что этот проклятый кобальт снова пробьется, — ответил второй, смачно сплюнув на землю.
— Не думал, что на моем веку случится такое. Когда последний раз Песня Кобальта звучала? Пятьдесят лет назад? Сто? И как назло именно сегодня, в мою последнюю смену проявилась. Теперь со службы уходить с окровавленными по локоть руками.
— Что развылись, как бабы сельские? — вмешался третий, тот самый, что запретил в Гароша стрелять, — приказ Верховного вы знаете. Кобальт вне закона. И если мы его находим, то должны уничтожить. И носительницу, и всю деревню, чтобы не было повторения. Это наша работа.
— Да знаю я. Просто на душе плохо. Там безоружные все на праздник пришли. И женщины, и дети… Никого не осталось. Даже всех, кто услыхал Песню Земли порешили. И золотых, и серебряных.
— Закон есть закон. Лучше пожертвовать тысячей золотых, чем дать хотя бы одной капле кобальта просочиться в наш мир. Лучше вырезать деревню подчистую, чем допустить такую войну, как в древности. Когда драконы проклятой Вар'шааны в одночасье сжигали целые города, а люди гибли тысячами.
— Так-то да, — с вздохом ответил вояка в возрасте, — но жить с этой кровью на руках нам, а не Императору.
— Ничего. Справишься, — хмыкнул воин, убежденный в своей правоте, — пора в деревню возвращаться, проверить, всех ли жителей добили. Дома сжечь дотла и поля тоже, чтобы ничего не осталось, и люди сюда больше не возвращались.
Развернувшись, пошли обратно в сторону Беличьего Леса, позвякивая оружием да тихо переговариваясь о том, что за такую службу жалование выше должно быть.
Глава 2
Долго просидела Дэни под бурыми, покрытыми склизкой тиной, корнями старой ивы: дрожа и беззвучно всхлипывая, еще не до конца веря, что осталась одна. Только окончательно замерзнув, решилась выбраться на берег, да и рябь, то и дело пробегающая по водной глади, пугала до дрожи. Гарош к берегу не сунется — слишком грузен да толстобок — сядет на мель и уже сам на глубокую воду вернуться не сможет. Но чуял, демон глубины, жертву беззащитную. Кружился, тянул к ней бурые щупальца, но приближаться не решался.
Тихонько, стараясь лишний раз не тревожить темную воду, вышла она на берег и тяжело опустилась на теплый песок, прикрыла лицо чумазыми руками и горько разрыдалась.
Погода словно в насмешку стояла солнечная, ласковая. Кружевные облака скользили по небосводу, отбрасывая светлые тени на простирающуюся под ними землю. На легком ветру шелестели сочные зеленые листья, в зарослях у воды трещали камышевки, а из леса, подступающего к реке, доносился разноголосый перепев голубогрудых варакушек. Над девочкой стремительно пронеслась пара беззаботных золотистых стрекоз, а она продолжала плакать, размазывая по лицу соленые слезы.
Осторожность нашептывала спрятаться, скрыться в лестной чаще, бежать отсюда как можно дальше, но детское сердце было искренне привязано к отчему дому, болело, разрываясь от горя, отказываясь принимать страшную правду.
Стянув с плеча платье, посмотрела на припухшую рану. Отвел опасность ветер защитник — стрела лишь задела, скользнув по коже.
Дэни осторожно прикоснулась к ране: припухла, забилась песком и тиной речной. Надо промыть. Она помнила, как однажды в деревню пришел старый охотник, мотаясь из стороны в сторону, горя страшным жаром. Местные отвели в избушку ведуньи, но та помочь ему не смогла. Только рассказывала потом, что рана у него была неглубокая, сама по себе не опасная, да не промыл он ее, не обработал. Вот и загноилась, испортив кровь.
На дрожащих ножках подошла к кромке, и осторожно, набирая в ладошку воду, начала промывать, зажмурившись и стиснув зубы. Больно!
Не обращая внимания на сырую одежду, неприятно сковывающую движения, побежала в лес. Искать баюн-траву, ту самую, что с ребятами рвали, да к сбитым коленкам и синякам прикладывали.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Снова всхлипнула. Нет больше ребят. Никого больше нет! И все из-за него! Из-за кобальта проклятого!
Заприметив стройную березу, припустила к ней со всех ног. Любит целебная трава в корнях белоствольных красавиц расти, нравится ей там — светло, спокойно. Искать долго не пришлось — маленькие круглые листочки ровным ковром стелились от ствола в южную сторону.
Опустившись на колени, срывала листья, да в рот засовывала, морщась от горьковатого вкуса. Пережевала до кашицы, а потом покрыла ей рану, и, с трудом оторвав полосу ткани от подола, перевязала сверху.
Не зная, что делать дальше, Дэниэль так и сидела под березой, прислонившись спиной в шершавому стволу, обхватив трясущимися руками острые девчачьи коленки. Щипала себя за руку мечтая проснуться. Дома, в мягкой постели. Наяву грезила, будто с кухни доносился аромат свежеиспеченных пирогов. И тихие голоса матери и Тамиллы.
Безжалостный порыв ветра принес с собой запах гари — горький, удушающий, отчаянно безысходный, разрушающий желанный дурман иллюзий. Казалось, что слышала чужие крики, наполненные болью и мольбой о пощаде. Слышала затихающий шепот матери:
«Беги, Дэни, спасайся».
Снова заплакала. В этот раз тихо, жалобно, вспоминая темное пятно, расползающееся на груди у матери.
Спустя минуту Дэни встрепенулась. Прострелило надеждой, измученной, острой, как лезвие ножа. Полоснуло по груди. Что, если кроме нее кто-то выжил? Кто-то успел убежать? Спрятаться в лесу так же, как она?
Вскочила и побежала к деревне, но через десяток шагов остановилась, да так резко, что споткнулась за спрятавшийся в траве корень и еле удержалась на ногах.
В деревню нельзя идти. Тъерды еще там — жгли, ломали, уничтожали все, что было дорого. Растерянно осмотрелась по сторонам, не понимая, как быть дальше. Она же маленькая! Такая маленькая! В сложных ситуациях ее всегда направляла мама, или суровый отец, или старшая сестра. Как быть сейчас, она просто не знала.
Может, лучше убежать, куда глаза глядят? Или спрятаться? Или бежать за помощью? Только куда? Да и станет кто-либо помогать, зная, что отряд действует по указу императора? Кто ей вообще поверит?
Вместо того, чтобы бежать напрямую к Золотым Пескам, по широкой дуге, продираясь через валежник и прошлогодний сухостой, обогнула деревню и к вечеру вышла к ней с другой стороны. В ту самую рощу, где с друзьями играли пару дней назад. Влезла на «постовую башню» — так они величали старый дуб, с которого удобно наблюдать за селением, и заранее видеть, когда чья-нибудь сердитая матушка шла на поиски сбежавших сорванцов.
Дэни устроилась на широкой развилке между ветками и, осторожно раздвинув густую листву, посмотрела в сторону родной деревни. От увиденного больно защемило сердце, скрутило так, что дышать не получалось. Пришлось зажать себе рот одной рукой, иначе крик, рвущийся из глубины души, не сдержать.
Некоторые дома еще догорали, другие стояли уже почерневшие, с обвалившимися крышами, выставляя напоказ черное обуглившееся нутро. Ухоженные, возделанные поля, окружавшие деревню, тлели. Красная полоса огня неумолимо шла вперед, оставляя после себя безжизненную чернь. Кое-где уцелели островки зелени, но на фоне общей погибели выглядели жалко, жутко, безнадежно.
Людей она не увидела, сколько не пыталась, до рези в глазах всматриваясь в черные скелеты домов, погорелые улицы. Никого. Ни соседей, ни тъердов. Но стоило только решиться и начать слезать с дерева, как донеслись голоса. Громкие, зычные. Не из деревни. Из леса.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
Девочка замерла, пытаясь превратиться в веточку, слиться с темной корой дуба. Сидела и тряслась, будто осиновый листок, подхваченный шальным ветром.
Тъерды прочесывали лес в поисках тех, кто уцелел. Благо не заметили ее следов, потому что крюк большой сделала и вышла с неожиданной стороны. Отчитывались перед главным: кто сколько загнал. Холодно, равнодушно. Словно не об убийстве невинных деревенских жителей говорили, а об охоте на зайцев.
