Так плохо и страшно стало, на какой-то миг захотелось сдаться. Выйти к ним, чтобы закончить этот страшный день и оказаться за гранью, со своими родными. Только жажда жизни победила, поэтому Дэниэль еще сильнее прижалась к стволу, зажмурилась, и мысленно умоляла их уйти.
To ли просьбы ее подействовали, то ли тъерды решили, что их миссия выполнена, но они отступили. Сначала вернулись в деревню — прочесали еще раз каждый ее закуток, каждый подпол, каждый куст, а потом, сев на коней, отправились прочь от разоренных домов по широкой, хорошо накатанной дороге. И только один из них, самый старший, на мгновение замер: окинув пепелище странным взглядом, покачал головой и, тяжело вздохнув, отправился следом за остальными.
Дэниэль так и сидела на старом искореженном дубе, смотрела им вслед, глотая безмолвные слезы. Как же так? Неужели все это из-за Тамиллы? Из-за ее дара, что казался прекрасным, волшебным, изумительно красивым, как добрая сказка? Из-за синего мерцания не стало родителей, самой Тами, Лауссы, Мига. Раяты, доброй тетушки Оливии, угощающей сдобными румяными булочками, кузнеца Стеша. Из-за кобальта тъерды, не колеблясь ни мига, уничтожили всех, всю деревню!!!
Дэни не могла понять почему. Это же так красиво! Так безобидно! Почему дар сестры принес за собой черную смерть?
Весь вечер до самой темноты просидела она на дереве, безучастным потухшим взглядом глядя в сторону некогда процветающей деревеньки, теперь покрытой слоем пепла, обагренной кровью жителей. В душе было так пусто, что не хотелось ничего. Ни есть, ни пить, ни спать.
К ночи, однако, начало клонить в сон. Пару раз сонно дернувшись, и от того едва не свалившись с ветки, девочка осторожно спустилась на землю. В деревню идти ночью побоялась. Что, если души убиенных будут ходить по улицам и стенать о своей судьбе? Что, если обвинят ее в своей гибели? Спросят, почему она спаслась, а им пришлось уйти за грань из-за Тамиллы?
От этих страхов лес, казалось, наполнился чужими голосами. Шорохами, криками. Испуганная Дэни бросилась в укрытие — шалаш, построенный ею и другими ребятами в зарослях дикой малины. На коленях заползла вглубь, на старое, истрепанное одеяло, которое когда-то утащил из дома Мига, получив за то нагоняй от матери. Свернулась комочком, и попыталась уснуть.
***
К деревне Дэни не подходила три дня. Каждый раз, когда набиралась смелости и была готова выйти из леса, на нее накатывали сомнения. Вдруг засада? Вдруг кто-то из тъердов остался и поджидает тех, кто осмелится вернуться в мертвую деревню? И она останавливалась, снова отступала в тень деревьев, пряталась, наблюдала. Только время шло, а никаких признаков посторонних не появлялось. Дома давно догорели, лишь легкий дым вился над неостывшими останками деревни. По полю сновали птицы, раскапывая пепел в поисках съестного.
За эти три дня Дэни перестала плакать, звать шепотом маму, отца, сестру. Внутри будто все покрылось коркой изо льда, смешанного с горьким пеплом. Залезала на дерево и часами смотрела в сторону деревни, при этом глаза оставались сухими. Много думала, с каждой секундой становясь все взрослее, молчаливее, угрюмее. Гнала от себя воспоминания о счастливой жизни, причиняющие невыносимую боль.
А еще был голод. Холодный, безжалостный, равнодушный. Ничего съестного, кроме дикой малины, поблизости она найти не смогла, а уходить дальше вглубь леса боялась. Волки да медведи к Золотым Пескам не подходили, но их вой по ночам разносился над вершинами деревьев, мурашками проходя по коже.
Очередное утро встретило неприветливым серым небом и редкими каплями дождя.
Дэни поежилась в своем легком платьице, посмотрела на свои перепачканные босые ступни, прислушалась к тому, как надсадно урчало в животе, и приняла нелегкое решение. Надо идти. В деревню. Может хоть что-то осталось, а потом… потом уходить отсюда навсегда.
Умывшись в маленьком, едва пробивающимся между моховых кочек ручейке, попила и, собрав всю свою смелость в кулак, вышла на поле.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Там, где несколько дней назад стояла густая сильная рожь, осталась лишь обгорелая земля да одинокие обуглившиеся колосья. Остальное рассыпалось в прах.
Как неживая, на деревянных ногах, брела по пустынным обгорелым улицам, стараясь не всматриваться в черные головешки, лежащие то тут, то там. Сначала не поняла, что это, а потом, приглядевшись, с содроганием догадалась — тела жителей деревни. Плохо стало, страшно, настигло понимание, что никого больше не вернуть. Жуткое место, наполненное болью, ужасом, а еще воздух казался ядовитым, пропитанным запахом дыма и чем-то отвратительным, гниющим, сладковатым.
По улицам сновала осиротевшая скотина: козы, жалобно мычащие коровы, с распертым молоком выменем, снова куры, утки, индюки. Сколько они продержаться? До того момента, как лесные звери поймут, что человека здесь больше нет.
Сама не помня как, дошла до родного дома. От него остался только сгоревший остов, и некогда прочные бревна стен теперь больше походили на кости погибшего животного.
Крыша провалилась, одна стена выгорела настолько, что ее останки выпали вперед, как раз на то место, где она последний раз видела мать, тяжело осевшую на землю.
Судорожно вздохнула, чувствуя, как в груди распирает ощущение потери.
Никого не осталось! Никого!!!
Попыталась проникнуть в дом, но стоило ступить на крыльцо, как прогоревшая доска рассыпалась прямо под ногами, и все вокруг заскрипело, задрожало, так что девочка торопливо отскочила в сторону. И вовремя! Еще одна балка со стоном упала вниз, пробивая деревянный пол.
Нечего и пытаться туда проникнуть.
Несмотря на ужас положения, у измученного ребенка была цель — выжить. Древний инстинкт, заложенный самой природой.
Собрав всю свою волю, сжав маленькие кулачки, она стала переходить от дома к дому не узнавая прежних мест, упрямо ища что-нибудь полезное.
На веревке рядом с одним из домов, нашла одежду по размеру. Она знала чье это.
Миги. Мальчика, с которым дружила с самого рождения, с которым вместе росли. Стараясь не думать, а том, что произошло с другом, надела серые холщовые штаны, покрытые копотью, местами прогоревшие до дыр, из-за того, что на них попали искры с пожарища, рубашку с косым воротом. Там же рядом с крыльцом нашла его потертые ботиночки. Они оказались велики, но Дэни натолкала в носы мягкой травы, и надела их.
Еще побродив по мертвой деревне, нашла котомку пастушью, да еды немного. Зачерствевший хлеб, покрытый коркой сажи, которую она тут же сорвала и жадно откусила неприятно пахнущую мякоть, стараясь утолить голод. Немного ранних яблок, да вязанку сушеной рыбы на одном из столбов. Порыскала в огородах, надеясь, что в земле остались корнеплоды, но морковь еще не набрала силу — только хвосты рыжие, картошка — сплошь горох. Слезы, да и только.
Улов бережно сложила в сумку, прихватив с собой потертую жестяную флягу, и горсть монет, найденных в дорожной пыли.
Бросив последний взгляд в сторону отчего дома, отправилась по серой, унылой улице, которая раньше радовала буйством красок, кустами сирени, цветами в палисадниках, мимо тех мест, что дороги детскому сердцу.
Вот центральная площадь, в середине которой помост, возведенный вокруг покрытого сажей Чий-маана. Камень помогающий услышать Песню. Как хотела Тамилла прикоснуться к нему! И чем в итоге это обернулась?
Сама не зная зачем, поднялась на этот помост и остановилась рядом с ним, долго смотрела, не обращая внимания на расходящийся дождь. Капли падали на гладкую поверхность, и медленно стекали вниз, унося с собой сажу, оголяя трепетно-белый, будто прозрачный камень.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
Как же она в этот момент ненавидела. И сам Чий-маан, и императорских тьердов, и, самое главное, кобальт, с его проклятой песней, сгубившей всю деревню.
— Ненавижу! — прошептала Дэни, — никогда не приходи ко мне! Слышишь! Никогда!!!!
Под конец сорвалась на крик. Яростный, полной безысходной боли, тоски.
