В первое время нас обуревало тщеславие. В самом деле, едва начав нырять, мы уже достигли тех же глубин, что ловцы жемчуга и собиратели губок, ныряющие с детских лет! Правда, в 1939 году у островов Джерба (Тунис) я был свидетелем того, как шестидесятилетний араб, собиратель губок, за две с половиной минуты опустился без дыхательного аппарата на глубину ста тридцати футов; я сам проверил глубину лотом.
Такие подвиги по плечу только отдельным людям. По мере того как голый ныряльщик погружается, одновременно с возрастанием давления происходит сжатие его легких. Человеческие легкие – это воздушные шары, заключенные в тонкую клетку, которая буквально прогибается под давлением. На глубине ста футов объем воздуха в легких уменьшается до одной четверти первоначального объема. Еще глубже изгиб ребер достигает предела, грозя повреждениями и переломами.
Правда, обычная глубина, на которой работают собиратели губок, не превышает шестидесяти шести футов при давлении до трех атмосфер, что вызывает сжатие грудной клетки до одной трети нормального объема. Мы натренировались нырять на эту глубину без аппаратов. С помощью привешенного к поясу груза мы за две минуты опускались на глубину шестидесяти футов. Ниже двадцати пяти футов груз становился все тяжелее сравнительно с подъемной силой грудной клетки, так что приходилось опасаться неприятных происшествий из-за того, что груз усиленно тянул ко дну. Дюма применял при нырянии без аппарата следующую технику. Он плавал, погрузив лицо в воду и дыша через трубку. Завидев внизу что-нибудь интересное, он осуществлял маневр, получивший название coup de reins, дословно – «толчок от бедер», в подражание китам. Это означает, что плавающий на поверхности человек перегибается в пояснице, направляя голову и корпус вертикально вниз. Затем сильным толчком выбрасывает ноги в воздух и устремляется отвесно в глубину. Такое «молниеносное» погружение требует наличия хорошо тренированных широких евстахиевых труб, принимая во внимание очень быстро нарастающее давление.
Освоение зоны собирателей губок не принесло нам особенного удовлетворения: море продолжало таить в себе загадки, которые все больше дразнили наше воображение. Нам хотелось иметь дыхательные аппараты не столько даже для того, чтобы погружаться еще глубже, сколько для того, чтобы подольше оставаться под водой, иметь возможность, так сказать, «пожить» немного в этом новом мире. Мы испытали аппарат Ле Приера – баллон со сжатым воздухом, прикрепляемый на груди и дающий постоянный ток воздуха в надетую на лицо маску. Ныряльщик вручную регулирует воздушный поток, что позволяет приспосабливаться к давлению и сокращать в то же время расход воздуха. С аппаратом Ле Приера мы осуществили наши первые настоящие подводные прогулки. Однако ограниченный запас воздуха допускал лишь кратковременное пребывание под водой.
Оружейный мастер крейсера «Сюфрен» сделал по моим чертежам кислородный аппарат. Из противогазной коробки, начиненной натронной известью [6], небольшого баллона с кислородом и куска шланга он соорудил приспособление, очищавшее выдыхаемый воздух путем поглощения углекислого газа щелочью. Оно действовало автоматически и бесшумно, и с ним можно было плавать. Плавая на глубине двадцати пяти футов с кислородным аппаратом, я ощущал неизведанный дотоле безмятежный покой. В полном одиночестве и безмолвии я парил в стране грез; море приняло меня как своего. К сожалению, мое блаженство продлилось недолго…
Услышав, что с кислородом можно нырять безопасно до глубины сорока пяти футов, я попросил двух матросов с «Сюфрена» проследить за мной со шлюпки, пока я попытаюсь достичь «кислородной границы». Я опускался вглубь, настроенный на торжественный лад. Морские джунгли приняли меня как своего, в ответ я решил отказаться от человеческих повадок, сложить ноги вместе и плыть, извиваясь на манер дельфина. Тайе показывал нам, как человек может плыть на поверхности моря, не отталкиваясь руками и ногами. Несмотря на ряд помех вроде моей собственной анатомии и привешенного к поясу свинцового груза, мне удалось перевоплотиться в рыбу.
Плывя в удивительно прозрачной воде, я увидел в девяноста футах от себя группу изящных серебристо-золотистых морских карасей; алые заплаты жабр напоминали нарядные мундиры бригадиров британской армии [7]. Я подобрался к ним довольно близко. Несмотря на мое перевоплощение, я не забывал, что могу значительно ускорить движение, пустив в ход свои «грудные плавники». Мне удалось загнать одну из рыб в ее норку. Она встопорщила грудной плавник и тревожно завертела глазами. Потом приняла смелое решение и кинулась мне навстречу, проскочив буквально в нескольких дюймах от меня. В это время внизу показалась большая голубая синагрида с сердитым ртом и враждебными глазами [8]. Она повисла в воде на глубине около сорока шести футов. Я двинулся к ней – синагрида стала отступать, сохраняя безопасное расстояние.
Внезапно у меня судорожно задрожали губы и веки, спина выгнулась дугой.
Отчаянным усилием я отцепил груз и… потерял сознание.
Матросы увидели, как мое тело выбросило наверх, и поспешили втащить меня в лодку.
После этого у меня несколько недель болели мышцы и затылок. Я решил, что коробка была заряжена недоброкачественной натронной известью.
Последующая зима прошла в упорной работе над усовершенствованием кислородного аппарата, чтобы исключить возможность повторения судорог. Летом я снова направился к Поркеролям и нырнул на глубину сорока пяти футов с новым аппаратом. Судороги напали на меня настолько неожиданно, что я не помню, как сбросил груз. Я чуть не утонул. С тех пор у меня пропал всякий интерес к кислороду.
Летом 1939 года, выступая с речью на званом обеде, я доказывал присутствовавшим, что в ближайшие десять лет войны не может быть. А четыре дня спустя я был на борту своего крейсера, получившего секретное предписание выступить в западном направлении; придя еще через сутки в Оран, мы услышали об объявлении войны.
Рядом с нами на рейде стоял дивизион английских торпедных катеров. Один из них вышел из строя: на винт намотался толстый стальной трос. В оранском порту не было своих военно-морских ныряльщиков, и я вызвался нырнуть, чтобы установить характер повреждения. Меня не смогло охладить даже то, что я увидел под водой: трос обернулся шесть раз вокруг вала и еще несколько раз вокруг лопастей. Я вызвал со своего корабля пять человек хороших ныряльщиков, и мы принялись обрубать трос. На это ушло несколько часов, и мы еле стояли на ногах, когда, наконец, вернулись на крейсер. Торпедный катер смог выйти в море вместе со своим дивизионом, и когда он проходил мимо нас, команда его выстроилась вдоль борта и прокричала троекратное «ура» в честь безрассудных французов.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
