Читаем без скачивания Старинные английские готические новеллы - Анна Барбольд

Он отбросил ее и с отчаянной доблестью ринулся вперед. Лестница стала уже и начала извиваться, на пути то и дело встречались проломы и отвалившиеся камни. Ступени становились все короче и наконец уперлись в низкую железную дверь. Рыцарь Бертран толчком открыл ее — она вела в извилистый проход, размеры которого позволяли человеку пробираться лишь на четвереньках. Слабого света было достаточно, чтобы разглядеть его. Рыцарь Бертран вполз туда. Под сводчатым потолком раздался низкий приглушенный стон. Бертран двинулся вперед и, достигнув первого поворота, различил то же самое голубое пламя, что вело его прежде. Он последовал за ним. Проход внезапно превратился в высокую галерею, средь коей возник некий призрак в полном боевом облачении. Угрожающе выставив перед собой окровавленный обрубок кисти, он взмахнул мечом, зажатым в другой руке. Рыцарь Бертран бесстрашно бросился вперед, чтобы нанести сокрушительный удар: но призрак в тот же миг исчез, уронив тяжелый железный ключ. Пламя теперь полыхало над створками дверей в конце галереи. Рыцарь Бертран подошел, вставил в медный замок ключ и с трудом его повернул — в тот же миг двери распахнулись, открыв огромное помещение, в дальнем конце которого на катафалке покоился гроб, а по обе стороны его горело по свече. Вдоль стен комнаты стояли изваяния из черного мрамора, одетые по-мавритански и державшие в правой руке по огромной сабле. При появлении рыцаря они одновременно приняли угрожающие позы. Тут крышка гроба открылась, и раздался удар колокола. Пламя по-прежнему мерцало впереди, и рыцарь Бертран с решимостью последовал за ним, пока не оказался шагах в шести от гроба. Из него вдруг поднялась дама в саване и в черном покрывале и протянула к нему руки. В то же время изваяния звякнули саблями и шагнули вперед. Рыцарь Бертран бросился к даме и сжал ее в своих объятиях — та же отбросила покрывало и поцеловала его в губы. И в тот же миг все здание зашаталось, как при землетрясении, и с ужасающим грохотом развалилось на части. Рыцарь Бертран внезапно потерял сознание, а придя в себя, обнаружил, что сидит на бархатном диване в великолепной комнате, освещенной светильниками из чистого хрусталя с бесчисленными свечами. Посредине находился роскошный накрытый стол. При звуках этой музыки открылись двери, и появилась дама несравненной красы, сияя с изумительным великолепием, в окружении хоровода веселых нимф, более прелестных, нежели грации. Она полошла к рыцарю и, упав на колени, поблагодарила его как своего освободителя. Нимфы возложили на голову Бертрана венок, а дама подвела к столу и села рядом. Нимфы разместились вокруг, а вошедшая в зал несметная череда слуг начала подавать изысканные яства, и непрестанно играла восхитительная музыка. Рыцарь Бертран от удивления даже не мог говорить — он мог выражать свое почтение лишь учтивыми взглядами и жестами.

1773

Аноним

Монах в ужасе,

или Конклав мертвецов

Триста с лишним лет назад, когда Крейцбергская обитель была в самом расцвете, один из живших в ней монахов, желая выяснить все о грядущей жизни у тех, чьи нетленные тела лежали на кладбище, посетил его глубокой ночью с целью провести исследование на сей страшный предмет. Когда он открыл дверь склепа, снизу ударил луч света. Полагая, что это всего лишь лампа ризничего, монах отошел за высокий алтарь и стал ждать, когда тот уйдет. Однако ризничий не появлялся; монах, устав от ожидания, в конце концов спустился во неровным ступеням, ведущим в мрачные глубины. Как только он достиг самой нижней ступени, то сразу понял, что хорошо знакомая обстановка претерпела полное превращение. Он давно привык к посещениям склепа. Посему он знал убранство сей обители мертвых так же хорошо, как свою убогую келью и все здесь было знакомо его взору. Какой же ужас охватил его, когда он понял, что обстановка, которая всего лишь этим утром была совершенно привычной, изменилась, и вместо нее явилась какая-то новая и чудная!

Тусклый мертвенно-бледный свет наполнял вместилище тьмы и лишь он позволял монаху видеть.

По обе стороны от него нетленные тела давным-давно похороненных братьев сидели в гробах без крышек, а их холодные лучистые глаза смотрели на него с безжизненной твердостью. Их высохшие пальцы были сцеплены на груди, а члены неподвижны. Это зрелище поразило бы самого отважного человека. Сердце монаха дрогнуло, хотя он был философом, да еще к тому же и скептиком.

В дальнем конце склепа за ветхим древним гробом, словно за столом, сидели три монаха. Это были самые старые покойники в усыпальнице, любознательный брат хорошо знал их лица. Землистый оттенок щек казался еще более резким при тусклом свете, а пустые, глаза испускали, как ему казалось, вспышки огня. Перед одним из них лежала большая раскрытая книга, а другие склонились над прогнившим столом, словно испытывая сильную боль или сосредоточенно чему-то внимая. Не было слышно ни звука, склеп был погружен в безмолвие, его жуткие обитатели неподвижны, как изваяния.

Любопытный монах охотно покинул бы ужасное появление и вернулся в свою келью, или хотя бы закрыл глаза при виде страшного явления. Но он не мог сдвинуться с места, чувствуя, будто бы врос в пол. И хотя ему удалось обернуться, вход в склеп, к своему безграничному удивлению и испугу, он не смог найти и был не в силах понять, как отсюда выбраться. Он замер без движения. Наконец старший из сидевших за столом монахов сделал ему знак приблизиться. Неверными шагами он преодолел путь до стола и наконец предстал перед старшим, и тут же другие монахи подняли на него недвижные взгляды, от которых стыла кровь. Он не знал, что делать, и едва не лишился чувств. Казалось, Небеса покинули его за неверие. В этот миг сомнения и страха монах вспомнил о молитве и, как только сотворил ее, ощутил в себе неведомую доселе уверенность. Он взглянул на книгу перед мертвецом. Это был большой том в черном переплете с золотыми застежками. Ее название было написано сверху на каждой странице: «Liber Obidientiae».

Больше ему ничего прочитать не удалось. Тогда он посмотрел сначала в глаза того, перед кем лежала книга, а потом в глаза его собратьев. Затем он окинул взглядом остальных покойников во всех видимых сквозь мрак гробах. К нему вернулись дар речи и решимость. Он обратился к жутким созданиям, перед которыми стоял, на языке духовных пастырей.

— Pax vobis, — так он сказал. — Мир вам.

— Hie nulla pax, — вздохнув, ответствовал самый древний глухим дрожащим голосом. — Здесь нет мира.

Говоря это, он указал себе на грудь, и монах, бросив туда взгляд, узрел его сердце, объятое огнем, который, казалось, питается им, но его не сжигает. В испуге он отвернулся, но не прекратил своих речей.