Тут мы должны для понимания мировоззрения Якушева и в интересах всей нашей темы несколько уклониться в сторону. Победа красных в Гражданской войне пришла не такой и не так, как представляли себе (по теории) их вожди – большевики-интернационалисты. Европейская революция, на которую делали ставку Ленин и его единомышленники, не произошла. Большевистская Россия практически оказалась в международной, внешней изоляции, а правящая партия большевиков – фактически и в изоляции внутренней. Социальная база партии значительно сузилась. Не столь уж многочисленный рабочий класс “распылился” в ходе Гражданской войны: частью погиб на фронтах, частью ушел в родные деревни в поисках пропитания. Оставалось “крестьянское море”, но крестьяне рассматривались большевиками как капиталистический класс. Получив землю, они отнюдь не стремились к поддержке большевиков в их планах радикальных социалистических преобразований. Эмигрантский публицист Э. Лунберг писал, что все сметавшая на своем пути большевистская машина остановилась перед покосившимся деревенским плетнем, у которого стояла, помахивая хвостом, худая крестьянская лошадка. “Кто кого? – спрашивал Лунберг. – Ленин ли сломает плетень или плетень отодвинет Ленина?”8
Таким образом, победа в Гражданской войне поставила большевиков перед выбором: либо уйти, либо сформулировать такую идеологию, которая могла бы расширить и укрепить их социальную базу, скажем, привлечь интеллигенцию, как тогда говорили – “спецов”. Отдать власть большевики не могли и не хотели, да и партий, способных “перехватить” власть, не осталось. Оставался поиск новой идеологии. Парадоксально, но очертания такой идеологии намечались почти одновременно как в стане побежденных (белых), так и в стане победителей (красных). Собственно, сама действительность “подсказывала” ее.
Идеолог Белого движения из стана Деникина и Врангеля В. Шульгин уже в начале 1920 г. не без некоторого удивления замечал, что “знамя единой России фактически поднято большевиками”. А это значит, что “белые идеи пересекли фронт” и укрепляются в новой, красной России. “Под оболочкой Советской власти, – утверждал Шульгин, – совершается процесс, не имеющий ничего общего с большевизмом”. Конечно, это был определенный перебор, продиктованный, возможно, и горечью поражения, но тенденция все же была подмечена верно. Идеология революционного интернационализма начала впитывать в себя элементы российского национализма.
Идеолог колчаковского Белого движения Н. Устрялов пошел еще дальше. Тенденции, подмеченной Шульгиным, он дал философское и социологическое обоснование, выводя постулат о необходимости политики сближения и сотрудничества с Советской властью. Идеологическая трансформация, которая совершается в Советской России и которая будет совершаться дальше, считал Устрялов, “диктуется” самой историей. Она, история, образно писал Устрялов, дохнула октябрьским морозом на “захмелевшую от свободы Россию” и превратила “огромный бунт в великую революцию”. Величие же ее в том, что “советская власть стала национальным фактором современной русской жизни” и ее интересы “будут фатально совпадать с государственными интересами России”.
Устряловский призыв к сотрудничеству с “перерождающейся” Советской властью с целью форсирования этого процесса, нашел отклик и в эмиграции, особенно в правой ее части. В начале 1921 г. в Праге вышел сборник “Смена вех”. Авторы – Ключников, П. Чахотин, Бобрищев-Пушкин, Устрялов и др. – уверяли, что интернационализм – это лишь большевистский камуфляж, а на самом деле большевизм – русское национальное движение, наследник “причудливо преломленного и осложненного духа славянофильства”. Бобрищев-Пушкин, в частности, задавался вопросом: для сторонников русской государственности суть состоит в том, является ли большевизм цементом, “склеивающим страну”, или “разъедающей ее кислотой”? Для Бобрищева-Пушкина сомнений нет: цемент! Кислота – это либерализм. Отсюда – лозунг сменовеховцев: идти к большевикам, к Советской власти, помогать строить великое российское государство, сокрушенное Февральским бунтом. “Идти в Каноссу!”
Большевистские верхи с большим вниманием и интересом отнеслись к сменовеховству. “Правда”, приветствуя выход сборника “Смена вех”, назвала свою передовую статью о сборнике “Знамение времени”.
Точки соприкосновения со сменовеховством были и у евразийцев. Основные положения евразийства были изложены в сборнике “Исход к Востоку”, вышедшем в Софии в 1921 г. Авторы сборника – П. Савицкий, П. Сувчинский, Н. Трубецкой и др. – утверждали, что Россия – не только Запад, Европа, но в еще большей степени – Восток, Азия. Поэтому у нее – свои национальные особенности, государственные интересы, диктуемые в значительной мере геополитикой. Этот постоянно действующий фактор со временем “выправит” и большевистскую революцию, вернув страну на “исконный” исторический путь.
Было бы, однако, совершенно ошибочно полагать, что сменовеховская или евразийская идеологии оказались как раз тем, в чем остро нуждался большевизм после своей “пирровой победы” в Гражданской войне. Решающим обстоятельством частичного пересмотра идеологической стратегии эпохи революции и Гражданской войны, как уже отмечалось, стала для большевиков новая реальность, в которой они оказались после победы. Чем можно было заменить “отработанные” факторы классового интернационализма? Действительность выдвигала на первый план факторы национально-государственного характера. Признание национального, народного характера Октябрьской революции и большевизма как силы, способствующей развитию России, было как раз тем, что привлекало большевистские верхи к сменовеховству. Было и еще одно обстоятельство, важное для Советской власти: возможность возвращения к ней так называемых “спецов”. Однако надо понимать, что цели сменовеховства – перерождение и изживание большевизма – были, конечно, совершенно неприемлемы. Большевики не могли отбросить свой “краеугольный камень” – интернационализм, поскольку это могло привести к глубокому кризису в партии. Тем не менее многие из них признавали, что невозможно игнорировать и дальше национальные факторы в идеологии и политике.
Из симбиоза этих, казалось бы, противоречивых мыслей и настроений рождалось то, что позднее получило название национал-большевизма. Его обычно “записывают” за Сталиным, относя рождение к 1924 году. Но национал-большевизм появился раньше. Впервые этот термин употребил К. Радек летом 1920 г., затем и Ленин в работе “Детская болезнь левизны в коммунизме”. Ленин проявлял большой интерес к сменовеховству, видя в нем начало признания Октябрьской революции интеллигенцией, а с практической точки зрения – возможность привлечения спецов к хозяйственному и культурному строительству. Но основную идею национал-большевизма Ленин отвергал. Особо ярым противником национал-большевизма принято считать Л. Троцкого, чуть ли не главного проповедника мировой революции. Это, однако, не совсем так. Троцкий приветствовал сменовеховство, считая, что партия в полной мере должна использовать национальные факторы в своей политике. Но использовать только как тактическую линию. Традиционно главным оппонентом Троцкого называют И. Сталина, представляемого чуть ли не “родоначальником” национал-большевизма. На самом деле, Сталин поначалу отвергал сменовеховство как враждебную буржуазную идеологию. Не был замечен он и в национальном “уклонительстве”. Лишь постепенно, в борьбе с троцкистской оппозицией в 1924 г., он осознал, что национал-большевистские факторы могут стать острым оружием в схватке за власть. Так появилась формула “построения социализма в одной стране”, нашедшая широкую поддержку среди членов партии, оказавшихся у власти после Гражданской войны. По словам одного из меньшевиков, во многих случаях члены партии были уже не “помазанные”, а “примазавшиеся”. Меньше всего они думали об идейной стороне большевизма, а больше всего – о привилегиях, которые тот обеспечивал им как членам партии.
В экономике уступкой капитализму был нэп. Национал-большевизм становился уступкой в сфере идеологии. Одной из практических сторон начавшегося идейного поворота стало все большее привлечение “буржуазных спецов” в различные сферы жизни Советской России. В сменовеховстве и национал-большевизме спецы, возможно, видели идеологию, оправдывавшую их переход от борьбы с большевиками к сотрудничеству с ними. Но главное все же было в другом: очень многие из них рассматривали себя “попутчиками” большевиков в национально-государственном возрождении страны – до той заветной черты, когда большевизм “испарится” под влиянием исторических и культурных традиций, а также геополитических факторов. Наш герой – “спец” Александр Александрович Якушев, сидевший, вспомним, в советской тюрьме в камере с Опперпутом, – относился, скорее всего, к людям такого “государственного” толка.
