В экономике уступкой капитализму был нэп. Национал-большевизм становился уступкой в сфере идеологии. Одной из практических сторон начавшегося идейного поворота стало все большее привлечение “буржуазных спецов” в различные сферы жизни Советской России. В сменовеховстве и национал-большевизме спецы, возможно, видели идеологию, оправдывавшую их переход от борьбы с большевиками к сотрудничеству с ними. Но главное все же было в другом: очень многие из них рассматривали себя “попутчиками” большевиков в национально-государственном возрождении страны – до той заветной черты, когда большевизм “испарится” под влиянием исторических и культурных традиций, а также геополитических факторов. Наш герой – “спец” Александр Александрович Якушев, сидевший, вспомним, в советской тюрьме в камере с Опперпутом, – относился, скорее всего, к людям такого “государственного” толка.
Зарубежный главком
В ноябре 1920 г. на заранее подготовленных судах генерал Врангель сумел эвакуировать из Крыма 75 тысяч “воинских чинов” своей армии и более 60 тысяч гражданских лиц. Солдат, казаков, офицеров разместили на турецких островах Галлиполи, Лемнос и др. Они жили фактически в полевых условиях, поддерживалась суровая воинская дисциплина, очень ограниченный продовольственный паек выдавался французами.
Эвакуация из Крыма пусть даже потерпевшей поражение Русской армии была значительным успехом Врангеля. Некоторые из его политических противников в среде как крайне-правых монархических кругов, так и левой, либеральной и демократической эмиграции, склонны были обвинять Врангеля в бессмысленности борьбы, которую он вел в Крыму, считая Белое дело после разгрома Деникина обреченным. Такой точки зрения придерживался, в частности, В. Маклаков, о чем он прямо писал Н. Чебышеву, близко связанному с Врангелем. Чебышев пересылал маклаковские письма Врангелю, и тот однозначно отвергал мнение Маклакова и его единомышленников. Врангель прекрасно сознавал, что “крымская эпопея” может окончиться неудачей, но борьбу диктовала стратегия. Нужно было реорганизовать, привести в порядок беспорядочно отступившие в Крым части Вооруженных сил Юга России (ВСЮР), подготовить все возможное на случай их эвакуации и отойти за рубеж в расчете на новый этап борьбы с большевизмом. При этом он, конечно, рассчитывал на ту или иную помощь союзников по Антанте.
С целью сохранения боевой силы армии (разделенной на 3 корпуса) и обеспечения политического руководства в марте 1921 г. в Турции был создан Русский Совет. В нем сразу же началась внутренняя борьба. Монархисты крайне правого толка стремились обеспечить себе побольше мест – для того, чтобы армия, возглавляемая Врангелем, открыто подняла монархическое знамя (они считали, что лозунг Белого движения – “непредрешение” будущего строя – был ошибочным). Однако Врангель, будучи сам монархистом, считал выдвижение монархического лозунга в армии большим политическим просчетом как с точки зрения внутрироссийской, так и внешней политики. Весной 1922 г. он писал А. И. Гучкову: “На затронутый Вами вопрос о своевременности провозглашения монархической идеи как лозунга для продолжения борьбы с Советской Россией, я повторяю, что неизменно говорил в течение многих месяцев: преждевременное провозглашение монархического лозунга я считаю пагубным именно в интересах восстановления у нас монархического строя. Ставка слишком велика для того, чтобы можно было его рискнуть. Если монархическая идея получит новое поражение, то это поражение будет особенно тяжким и надолго затянет обрисовавшийся в настоящее время кризис России”.9
Немедленное провозглашение лозунга реставрации монархии, считал Врангель, совершенно не учитывает положение в “подъяремной” (т. е. советской) России, которое эмиграция плохо знает, если знает вообще. Она теперь для белых “terra incognita” и, может быть, народ примет формулу “Монарх и Советы”. Лозунг восстановления монархии не учитывает и возможное негативное отношение союзников, которые связывают с монархией наступление реакции, ожидать же от союзников моральных побуждений в политике не приходится: они признают лишь свои интересы.
В Русском Совете Врангель видел “надпартийную организацию” (как и в армии). Он был против “нарочито шумного выявления нашей идеологии” для того, чтобы собирать “вокруг армии сочувствующие элементы русской эмиграции”. Так, писал он Гучкову, думают “все трезво мыслящие монархисты” и большинство чинов в армии, “на 90% состоящей из монархистов”. Монархист Врангель смотрел много дальше многих монархистов. Их жгли нетерпение, стремление к отмщению, к реваншу. Они не до конца понимали, что революция проложила такие борозды, которые уже не позволят вернуться на исходные позиции. Врангель это понял. Примешивался здесь, скорее всего, и личный момент: засилие монархических политиков и политиканов в Русском Совете могло привести к оттеснению его от армии.
На почве расхождения вокруг политической линии Русского Совета и вопроса о “партийной принадлежности” армии началась борьба. Еще зимой 1921 г. в Берлине был создан Временный русский монархический союз во главе с Н. Марковым-2, М. Таубе и А. Масленниковым. А в мае того же года в баварском городке Рейхенгаль открылся Общероссийский монархический съезд. На четвертый день заседания съезд принял резолюцию: “Съезд признает, что единственный путь к возрождению великой, сильной и свободной России есть восстановление в ней монархии, возглавляемой законным монархом из дома Романовых, согласно основным законам Российской империи”. В резолюции, правда, ничего не говорилось о форме монархии: мыслилась ли она самодержавной или конституционной? Однако Марков-2, выступая, напомнил о своем давнем совете в Думе знаменитому адвокату Ф. Плевако: русскому народу нужна не “римская простыня” (т. е. римская тога), а дубленый романовский полушубок, трехцветная опояска и крепкие ежовые рукавицы. В Высший монархический совет избрали Н. Маркова-2, А. Ширинского-Шихматова (отец того Ширинского-Шихматова, которому Артамонов отправил письмо о рассказе Якушева в Ревеле) и А. Масленникова.
Тем временем, пока выяснялись и решались политические споры, союзники прекратили оказывать продовольственную и иную помощь русским войскам в Турции. Правда, во второй половине 1921 года удалось договориться с властями славянских стран – Болгарией и Сербией – о переводе этих войск на их территорию. Там войска должны были сами зарабатывать на хлеб, главным образом, на тяжелых строительных работах. Однако и тут воинская организация сохранялась и поддерживалась. В Болгарии дело едва не закончилось участием врангелевцев (тут ими командовал генерал А. Кутепов) в свержении правительства А. Стамболийского. Подозревая русских, Стамболийский принимал меры, направленные на ограничение их деятельности. В здании военной контрразведки и у некоторых начальствующих лиц, включая самого Кутепова, были произведены обыски, некоторые из офицеров подверглись арестам. Болгарские власти заявили, что обнаружили документы, свидетельствующие о возможном вооруженном выступлении русских. Те, в свою очередь, доказывали, что документы – фальшивка.
Между тем, Врангелю действительно кое-кто советовал осуществить в Болгарии военный переворот. Так, в конце декабря 1922 г. А. Гучков писал Врангелю, что он уже давно убеждал: если мирными, политическими средствами не удастся обеспечить “сколько-нибудь сносного приюта для контингентов Русской армии”, то останется только одно: “насильственным захватом страны обеспечить себе такое правительство, такой строй и такую обстановку”, которая будет вполне благоприятной для армии. Тогда Врангель ответил отрицательно, даже с негодованием, а генералы Кутепов и Шатилов сообщили Гучкову: данные разведки говорят о том, что никаких шансов на успех “такого предприятия” не существует. Но Гучков сохранил убежденность в том, что “насильственный переворот является единственным и последним средством спасти русские контингенты в Болгарии… Только переворот может спасти, и сегодня переворот еще возможен. Теперь или никогда!” Гучков рекомендовал связаться с болгарской оппозицией правительству Стамболийского, разработать план переворота, “держа его в тайне до времени”.10
Когда в 1923 году правительство Стамболийского было свергнуто, Гучков писал Врангелю: “Сообщите мне, участвовали ли Ваши контингенты в какой бы то ни было мере в болгарских событиях?” Врангель решительно опровергал сообщения английских газет об участии белых.
Письма Гучкова, занимавшего крайнюю позицию в отношении борьбы с Советской Россией (не исключались и теракты; есть некоторые данные, что он стоял за террористами Кавердой и А. Полуниным, убившими В. В. Воровского), любопытны тем, что они иллюстрируют “ментальность” определенной части врангелевской армии и правых кругов эмиграции. Их ни на минуту не покидала мысль в “подходящее время”, как писал Гучков, “одним резким движением, одним порывом… сильным прыжком выскочить на твердую почву”. Сдерживала, вероятно, только рассудительность и осторожность главкома Врангеля.
