Читаем без скачивания Стометровка - Владимир Буров

– Вот это да! У тебя, парень, природная склонность к разбою. Ты сразу ухватил суть да дело. Ты прав, нужна наколка. Я сам тебе ее дам.

– Ну, не буквально сам. Получишь информацию от капитана Оловянного.

– Не-ет! С этим пидором я больше связываться не буду.

– Он не пидор. А наоборот.

– Если любит мужиков – значит сам такой же.

– Думай, как хочешь, но связь будем держать через него. И да:

– Тебя никто не заподозрит, потому что во время налета ты будешь находиться в санчасти.

– Я так долго буду лежать?

– Информацию получишь послезавтра.

– Я умру от тоски.

– Я вижу, у тебя настрой боевой.

– Какие уж тут шутки, господин юрист. Вы видите, что у меня рука только после операции? Как я буду брать банк? Я лично не понимаю.

– Какой банк! Чудила. Банк не надо. Пока. Возьмешь инкассаторский джип.

– Я не смогу. Честно. Вы что, все шутите?

– Шучу, шучу. Все гораздо проще.

– Убивать я никого не буду. Я на это не способен. Вообще, я не совсем понимаю, за кого вы меня принимаете? То трахнуть хотят, то на Большую Дорогу посылают. Это армия или бордель какой-то?

– Скажи спасибо, что действительно… киллером не предложили работать. Просто я не совсем верю в информацию из Москвы.

– Да? А что это за информация?

– Хорошо, я тебе скажу. – Швецов открыл папку и вынул листок. – Из Москвы, – кивнул он на листок. И добавил: – Шифровка. Пишут, что ты киллер.

– Меня с кем-то перепутали, – сказал Сильвио.

– Мы сделали запрос в Москву, в Центральный Компьютер. Хотели просто узнать, в какой такой подпольной каратистской секции ты занимался. И все. А тут. Зе профешен киллер. Я сам ничего не понимаю. Думаю, действительно:

– Ошибка. Какой из тебя киллер, если ты банк брать боишься. Но, пока суть да дело, я использую тебя, как мою левую руку. Ты понял. Левая-то деньги любит. Шутка. Ты даже не представляешь, сколько у меня долгов. До сих пор не могу расплатиться с поставщиком за бассейн. Простой бассейн. Не в олимпийском стиле, не из золота, даже не из серебра. Просто бассейн. А денег, расплатиться за него, нет.

– Я вам не верю, – сказал Сильвио.

– Да? Я даже могу назвать твой позывной.

– Интересно. И как меня там зовут? Сильвестр Сталлоне? Так это я сам себя так называю.

– Нет, мой друг, нет. Не угадал. Твой псевдоним:

– Том Круз.

– Чушь. Чушь и бред. Я такого имени не помню. Что это за кликуха такая? Том Круз, – повторил он. – Нет, нет, не может быть.

– Почему?

– Да я и стрелять-то не умею. Здесь еще не научили, а там я вообще никогда не стрелял.

– Да, я тоже так думаю. Хотя, с другой стороны, мы можем попробовать. Как ты считаешь?

– Не здесь же.

– Конечно, нет. После дела попробуем.

– Что? Еще какие-нибудь вопросы? – спросил майор. – Иди.

– Мне не хватает еды.

– Еды. Еды, еды, – повторил следователь. – Это отличная идея! Ты ограбишь склад тушенки. Возьмешь себе, сколько надо. И заодно мне загрузишь Студебеккер.

– Вижу, вы совсем не понимаете, что у меня до сих пор рука болит.

– Сами вы делать ничего не будете. Прежде чем убрать охрану склада и кладовщика, заставьте их загрузить Студебеккер. И да, – добавил юрист, – только половину загрузишь американской тушенкой, а вторую половину сгущенкой. Ты все хорошо запомнил? Половину Студебеккера американской тушенкой, а вторую половину рогачевской сгущенкой.

– Любите сладкое?

– Ес. Надо поесть, пока эта сгущенка еще наша. Вы слышали, что ее продали за долги в Данию?

– Нет.

– Удивительно. Просто удивительно, что ты ничего не знаешь, и ничего не умеешь. Любой другой бы точно подумал, что ты с Луны свалился. Ведь об этом целый месяц говорили все средства информации. Продали чуть ли не последнее достояние республики. Древний рецепт рогачевской сгущенки. Мама Мия! Куда деваются все деньги? У меня у самого их постоянно не хватает. Вы все еще здесь? Идите рядовой… я уж и забыл, как ваша фамилия. Ха-ха. Ага, вот:

– Столетов. Такому парню, с такой известной фамилией подошла бы жена француженка, какая-нибудь бывшая знаменитая модель или актриса, перешедшая на работу в министерство железнодорожного транспорта. А? Такая плейбойская дамочка с яркой внешностью на работе по связям с российской общественностью. Если ты заработаешь мне миллион – я выведу тебя на нее. Такая… прикоснешься к ней и понимаешь, чувствуешь всей душой и всем сердцем, оторваться от нее не можешь. Как будто током притянуло. Впрочем, об этом еще рано говорить. Иди. Жди указаний.

Не успел Столетов загрузить первый Камаз, как приехал полковник Зуев. Он сказал, что:

– Это какой-то бардак. Загрузишь мне Студебеккер. – Получилось:

– Первый Камаз, второй – Студебеккер.

Не успел парень поспать в санчасти два часа, как приехал агент из Москвы. Сильвио как раз проснулся, чтобы попить воды. Он даже не заметил, что опухоль у него спала. Локоть работал почти без боли. Но сейчас он не обратил на это внимания. Он даже смотрел одним глазом.

Теперь этот агент стоял на коленях, и готовился заглянуть под кровать. Природная любознательность взяла верх над безопасностью. Он еще раз взглянул в глаза прекрасной девушке и посмотрел под кровать.

Удивлению его не было границ, как не было границ удивлению Чехова, когда он увидел, что у него получилось две Чайки. Вроде бы должна быть одна. А тут две. Ведь нельзя же Нину Заречную совсем не считать Чайкой. Хотя она и говорит, что она не Чайка.

– Не то, не то, не то, – говорит она. И действительно, какая она Чайка? Чайка это Треплев. Он ведь и сам говорит, что скоро будет убит:

– Как эта Чайка. – Чайка, которую он сам и убил. Сразу скажу, почему Чехов назвал эту пьесу комедией. Ровно, как и другие. Дядю Ваню и Вишневый Сад.

Дело в том, что вектор перспективы в пьесах Чехова направлен не в глубь картины, а прямо в настоящее, на сцену. Например, в Вишневом Саде кажется, что в конце нет довольных, кроме Лопахина. Раневская скоро проживет деньги, доставшиеся ей от продажи Вишневого Сада. Она сама об этом говорит. У Ани и у Вечного Студента тоже нет перспектив. Ведь их связь выше любви. У Вари тем более. У нее как не было, так и нет даже ста рублей на монастырь. Фирс остался один умирать в пустом доме. Печаль, печаль, бесконечная печаль, которая будет здесь и через двести, и через триста лет. Ничего нет. Кажется, что люди здесь замерли в последнем движении, как при последней вспышке Конца Света. Но это не так. Не так, потому что существует противоречие. А именно:

– Раневская не поддается ни на какие разъяснения и уговоры Лопахина о превращении Вишневого Сада в Дачные Участки.

Вводится мысль, что вот, мол, какие это были старинные люди:

– Хоть кол на голове теши, а выгоды своей они увидеть не могут.

Не могут расстаться с любимым Вишневым Садом. Но ведь это явно не так. Во-первых, это просто явный перебор. Перебор фокусника, когда он вместо одной тумбочки показывает другую, кажется, что точно такую же, но при внимательном измерении оказывается, что вторая тумбочка больше. Незаметно с первого взгляда, но больше именно на ту величину, которая позволяет человеку уместиться в ней. Так и здесь. Не понимание Раневской своей выгоды – это фикция. Перебор. Даже старинные люди такими непрактичными не бывают. Они может и непрактичные, но когда им показывают истину, они как ослы не упираются. Ведь выгода нужна не дяде, а именно им самим.

И второе. Раневская, как и ее дочь, Аня любят не этот Вишневый Сад, не вообще родовой Вишневый Сад, а Сад их детства. Взрослый Сад таит в себе мрачную тайну. Что бы это могло быть? Возможно, Раневская похоронила в этом Саду ребенка. Вместе с каким-нибудь русским Вильфором. Почему нет? Или вы думаете, что Чехов говорит несколько раз только об обычной грязи? Только о том, что люди спят вместе со свиньями? А моральная грязь? Вы думаете, она была только во Франции? Только в Графе Монте Кристо? Сад этот никому не нужен! Даже Лопахину. Но он все же готов терпеть его разрезанным на дачные десятины.

Раневская, как и ее брат, принимает самое выгодное для себя решение. Она лишается мрачных воспоминаний – раз. И приобретает девяносто тысяч единовременно. Вроде бы:

– А по системе Лопахина у нее было бы двадцать пять тысяч ежегодно. Деньги не только пожизненные, но и передающиеся по наследству.

Но, повторяю, здесь другая перспектива. Перспектива картин Брейгеля и Рембрандта. Здесь действие пьесы доходит до конца и повторяется вновь. Повторяется каждый день уже сто лет. Как на картине Рембрандта Ночной Дозор:

– Не обычные люди, отряд городского ополчения позирует художнику, а:

– Актеры. – И следовательно, перед нами сцена. Как это и есть на самом деле.