Но… и самую интересную. Многие мои коллеги не согласятся со мной, да, наверное, и граждане – тоже, ведь прием посетителей – рутинная, тягостная работа для обеих сторон. Люди часами стоят в очереди к судье. И эти очереди мало отличаются от очередей к чиновникам в паспортных отделениях, в жилконторах, к врачам, в авиакассах и на вокзалах в сезонное время. Но к судье идут по разным вопросам, порой настолько неожиданным, что если бы у судьи было больше времени, то он от каждого посетителя мог бы приобрести интереснейшую жизненную информацию. Да и сами люди такие разные, удивительные, интересные. По каждой истории и человеческой судьбе можно написать книгу.
Почему же судьи считают прием самым тяжелым делом? В основном из-за количества людей. Чтобы поговорить, разобраться с бумагами даже десяти-пятнадцати человек, требуется несколько часов, а к судье по гражданским делам приходит в несколько раз больше народа. И, как ни обидно применять этот термин к живым людям, но получается самый настоящий конвейер. Конечно, прием сопровождается справедливыми упреками посетителей в недостаточном внимании к ним со стороны судьи. По существу они правы, а объективно судья в этом не виноват. И те, и другие на себе испытывают нашу общую беду – не определен норматив, сколько может и должен судья принять посетителей.
Вспоминается, что часто весь зал судьи Колосовой был заполнен гражданами, пришедшими или вызванными ею на прием.
Меньше 30–40 человек не бывало. И успевали принять всех, потому что никогда не заканчивали работу, пока не уйдет последний посетитель.
У Любови Степановны я научился методике приема. Ее беседы с гражданами были короткими – пять-семь минут, но крайне редко люди из ее кабинета выходили раздраженными и недовольными. Она вела прием при открытых дверях, и мы видели друг друга – мой секретарский стол был напротив. Разговоры не слышны, а по мимике лиц, размеренности движений видно, что посетитель и судья обсуждают, беседуют, а не спорят, спрашивают – отвечают, а не полемизируют, смотрят друг другу в глаза, а не избегают психологического контакта.
Это важно, потому что люди эмоционально «заводят» друг друга. На приеме у судьи речь всегда идет о далеко не радостных событиях в их жизни. И те, кто сидит в зале, слыша, что в кабинете нет истерик, повышенных голосов, видя, что человек уходит спокойным, зная, что все они будут приняты, хотя ждать долго, воспринимают ситуацию адекватно, с пониманием. Поэтому и прием проходит быстро. Без эксцессов не обходилось, но за пять лет я припоминаю единичные случаи, исключения, о которых говорить не стоит.
Набирая опыта судейства, я учитывал и отрицательные моменты, которые определил для себя как недопустимые в своей будущей работе.
По разным причинам судья за все эти пять лет ни разу не открыла первое судебное заседание в назначенное время, что сбивало график назначенных на этот день дел. Удивительно, но при той педантичности, старательности, скрупулезности, с которой Колосова беседовала с людьми и рассматривала дела, она так же постоянно, конечно, не умышленно, но ежедневно не начинала первый судебный процесс вовремя. Объяснить это просто невозможно. Я даже вел для себя в журнале записи фактического начала заседаний и периодически показывал Любови Степановне. Самая маленькая задержка– десять минут, самая большая – сорок. Она на этот хронометраж реагировала так: «Володечка, будешь судьей, поймешь. Мы не на вокзале, а суд – это не поезд.
К процессу нужна подготовка, кое-что приходится обсудить с заседателями, ввести их в курс дела, да мало ли что еще возникает в начале рабочего дня».
Может быть, она по-своему была права. Но я для себя сделал вывод: необходимо начинать первое дело точно в указанное время, и все последующие годы руководствовался этим. Ни разу в районном суде ни по одному делу первое заседание я не начал с опозданием. Конечно, следующие за ним другие дела нередко смещались на некоторое время, но это уже другое: каждое дело специфично, все предусмотреть в нем невозможно (в судебном заседании идет исследование дополнительных обстоятельств, появляются дополнительные участники).
Люди понимают, что их дело не начинается из-за того, что не закончен предыдущий процесс, но они удивляются и раздражаются, если начало первого дела затягивается без объяснения причин.
И еще один негативный момент. По уголовным делам приговор выносится полным текстом и полностью оглашается судом. А по Гражданскому процессуальному кодексу судья вправе по сложным, объемным делам вынести так называемую резолютивную часть решения, то есть написать и огласить название дела и результат: что суд решил. А затем, опять же по закону, в течение трех дней написать полный текст этого решения. Но это должно делаться в порядке исключения. Любовь же Степановна так поступала почти по всем делам. И не от лени или недобросовестности, а скорее потому, что не успевала из-за огромного количества дел. Ежедневно рассматривали до двадцати гражданских дел, а по «прокурорским» дням, то есть по делам с обязательным участием прокурора, – до восьми дел об увольнении, о лишении родительских прав, о выселении из жилища и тому подобных.
Так вот, как бы не было трудно, как бы не был велик список назначенных дел, я, видя, как потом сложно судье «отписать» решение через несколько дней, исключил из своей практики этот метод. За шестнадцать лет работы судьей в районном суде я вынес резолютивную часть решения по гражданским делам, которых было несколько тысяч, лишь в 5 случаях. И каждое такое дело я помню до сих пор.
В начале 60-х годов произошли радикальные перемены в судебной системе: от участковых судов – к единым районным судам. Профессия юриста начала привлекать молодежь. В судах работали девочки, совмещающие работу с учебой на юридическом факультете. Девушки, женщины доминировали в судебной системе Ленинграда. Мальчиков можно было сосчитать по пальцам. Все молодые, время веселое.
Именно тогда, в 1962 году, я в Калининском районном суде подружился с секретарем заседаний Людмилой, а через год женился на ней. С этой жизнерадостной, доброжелательной, терпеливой девушкой мы вместе вот уже сорок лет. Она, как и я, идет по прямой в жизни и профессии, работая в сфере дошкольного воспитания– в роновском детском саду. Прошла простенький карьерный рост от воспитателя до заведующей обойденного вниманием государства хронически бедного детского учреждения. Людмила подарила мне двух замечательных детей: сына и дочку, а теперь у нас есть еще и трое любимцев-внуков – мальчик и две девочки.
И шестидневная рабочая неделя, и оклад секретаря в 42 руб. 50 коп., и ежедневная вечерняя учеба, и отсутствие метро с Васильевского острова к Финляндскому вокзалу, и многие другие трудности не повлияли на жизненный тонус, правильность выбора. В молодости все преодолимо, все воспринимается с оптимизмом и надеждой.
А судьи кто?
Сакраментально звучит эта фраза. Произносят ее обычно с подтекстом, иронизируя. Чаще всего в этом проявляется, с одной стороны, отношение к должности и функциям судьи как к идеалу справедливости, а с другой – негативная оценка людьми суда и судьи. То есть доминирует точка зрения, что судьи не соответствовали и до сих пор не очень-то соответствуют высоким требованиям, предъявляемым к служителям Фемиды.
Находясь сорок лет рядом и среди коллег-судей, естественно, знаю о них все или почти все. Иногда некоторые люди, журналисты упрекают меня в том, что я защищаю судей. Было бы странно, если бы председатель высшей городской судебной инстанции не защищал своих коллег.
Во-первых, судьи нуждаются в защите от разного рода обвинений, в основе которых, как правило, лежат слухи, домыслы, субъективные оценки проигравших дело людей. У судей хватает оппонентов почти во всех уголовных и гражданских делах, во многих средствах массовой информации, в исполнительной и законодательной властях.
Но ведь кто-то должен представлять иное мнение, кто-то должен сказать хотя бы одно доброе слово о судьях. Получается, что кроме самих судей об этом никто не хочет сказать или написать.
Редко, но встречается в прессе восторженная оценка некоторых судебных процессов XIX века, либо одобрительные отзывы о современных судах и судьях, но не в Российской, а в Западной прессе.
Как будто кто-то объявил табу на любую положительную информацию о наших судьях.
Во-вторых, если бы десятки лет я жил и работал среди недостойных людей либо сам в глазах коллег был таковым, то взаимные реверансы были бы вызваны лицемерием и корпоративным единением. Но ведь нет ни того, ни другого, поскольку так долго фальшивить просто невозможно. Все мы на виду: наши дела и нашу жизнь, внешний вид и внутреннее состояние от тысяч людей не спрятать. Именно на судей смотрят очень внимательно, с предубеждением, а значит– с обостренным критическим интересом. Ни один жест, ни одно слово судьи не остается незамеченным.
