— Ты ничего не забыл?
Они вызвали лифт. Его обслуживала девушка в форме с равнодушным и угрюмым видом, а не тот добряк, которого они видели ночью. Выйди они часом позже, они снова встретили бы его, и он наверняка бы все понял.
Спустившись, Комб направился сдавать ключ дежурному, а Кэй очень спокойно и уверенно ожидала его, как ждут обычно мужа или постоянного любовника.
— Вы сохраняете за собой комнату?
На всякий случай он сказал «да» поспешно и очень тихо не только из-за нее, но в гораздо большей степени из-за своего рода суеверия, дабы не спугнуть судьбу, делая вид, что все, мол, уже известно заранее.
А что, собственно, было ему известно? Да ровным счетом ничего. Они по-прежнему так и не знали ничего друг о друге, во всяком случае, не больше, чем накануне. И тем не менее, наверное, не было еще на свете двух существ, двух человеческих тел, которые бросились бы друг к другу так вот, не раздумывая, в безнадежном отчаянье.
Как именно, в какой момент они погрузились в сон? Он этого не мог припомнить. Один раз он проснулся, когда было еще совсем светло. Он увидел ее лицо, с которого еще не сошла печаль, а тело ее казалось распятым: рука и нога свисали с кровати до пола. Он уложил ее поудобнее, она даже не открыла глаз.
Теперь, оказавшись на улице, они повернулись спиной к фиолетовой вывеске «Лотоса», а Кэй держала его под руку, как ночью во время их долгого марша.
Почему ему сейчас стало немного досадно, что вчера она взяла его под руку слишком рано и слишком уж естественно, — совершенно незнакомого ей человека, каким он был для нее тогда?
Она сказала с веселой ноткой в голосе:
— А не поесть ли нам чего-нибудь?
С веселой ноткой потому, что все их сейчас веселило, потому что они шли стремительно, отталкиваясь от толпы, с легкостью пинг-понговых шариков.
— Что это будет — ужин? — спросил он.
И она расхохоталась:
— А может быть, начнем с утреннего завтрака?
Он перестал вроде бы даже понимать, кто он такой и сколько ему лет. И не узнавал больше этот город, который горестно и раздраженно измерил шагами за шесть с лишним месяцев. А теперь вдруг пришел в восторг от его огромных размеров и несуразной застройки.
На этот раз она совершенно непринужденно повела его за собой. Покорно следуя за ней, он спросил:
— Куда же мы идем?
— Чего-нибудь перекусить в кафетерии Рокфеллеровского центра.
Они уже подошли к главному зданию Центра. Кэй уверенно зашагала по просторным коридорам, облицованным серым мрамором. Впервые он почувствовал, что ревнует, понимая прекрасно, как это нелепо.
И все же задал вопрос, волнуясь как школьник:
— Ты… часто сюда приходишь?
— Иногда, когда бываю в этом районе.
— С кем?
— Дурак!
Казалось, что каким-то чудом, за одну ночь, даже меньше, чем за ночь, они прошли путь, на который обычно любовники тратят недели, а то и месяцы.
Он поймал себя на том, что внимательно следит за официантом, принимающим у них заказ, желая убедиться, что тот с ней не знаком, что она не приходила сюда часто с кем-нибудь другим и не кивнет ли ей официант в знак того, что узнал ее?
Но он ведь при этом явно не любил ее. Был уверен, что не любит. Например, его передергивало, когда она манерным жестом вынимала сигарету из своей сумки, подносила ее ко рту, измазав губной помадой, потом лихорадочно принималась искать зажигалку.
Курить она не прекращала, даже когда перед ней стоял принесенный заказ. Закончив одну сигарету, она тут же принималась за другую. Пока дойдет до последней капли своего кофе с молоком, она выкурит их несколько штук. А последнюю на прощание перед уходом, перед тем как подкрасить губы, выпячивая их с раздражающей его серьезностью.
Несмотря ни на что, он оставался на месте, никуда не уходил. Ему даже в голову не приходило, что он может перестать ждать и куда-то уйти. Он видел в зеркале свою улыбку одновременно и напряженную, и детскую, напоминавшую ему его школьные годы, когда все представлялось в трагическом свете, когда было неизвестно, чем закончится очередное приключение.
А сейчас ему было сорок восемь лет.
Он ей еще об этом не говорил. Они совсем не затрагивали тему возраста. Скажет ли он ей правду? Или объявит, что ему сорок лет? Или сорок два?
Впрочем, кто знает, будут ли они вообще считать себя знакомыми через час, через полчаса?
А не потому ли они всякий раз тянут время, не спешат уйти, что не видят ничего, что позволяло бы им быть уверенными в их ближайшем будущем?
И снова улица. Право же, только на улице они чувствуют себя вроде как бы на месте. Надо сказать, что и их настроение здесь сразу же меняется к лучшему. Автоматически к ним возвращается та чудесная легкость, которую они обрели, даже не понимая, как это получилось.
Перед кинотеатром толпилась очередь. Кое-где у обитых войлоком дверей стояли люди в форме, охранявшие двери дансингов, которые должны были к вечеру открыться.
Они никуда не входили и даже не думали об этом. Неровной, зигзагообразной бороздой они прокладывали себе путь сквозь толпу, пока вдруг Кэй не повернула к нему свое лицо, озаренное уже известной ему ее совершенно особой улыбкой.
А по сути дела, не с этой ли улыбки все и началось?
Ему хотелось сказать ей как ребенку, прежде чем она заговорила:
— Да…
Ибо он знал, чего она хочет, и она это хорошо понимала. Потому-то и обещала:
— Только один, не больше, ну пожалуйста. А?
На первом же углу они толкнули дверь маленького бара. Он был таким уютным, что казался отгороженным от всего мира и специально предназначенным для влюбленных. Как будто бар нарочно поставили на их пути. Кэй посмотрела на своего спутника выразительно, как бы говоря взглядом:
— Ну, вот видишь?
Потом, протянув руку, она попросила:
— Дай мне пять центов.
Не понимая, чего она хочет, он протянул ей никелевую монетку. Он увидел, как она переместилась к краю стойки, к огромной машине с округлыми формами. Это был автоматический проигрыватель, заряженный пластинками.
Такой сосредоточенной и серьезной он еще ее не видел. Сдвинув брови, она изучала названия пластинок, указанные рядом с металлическими клавишами. Найдя наконец то, что ей было нужно, она включила машину и вновь взгромоздилась на свой табурет:
— Два скотча.
Она ждала с застывшей улыбкой на губах. При первых же звуках он ощутил укол ревности. С кем, интересно, слушала она эту пластинку, которую с такой серьезностью выбирала?
Он с глупым видом уставился на совершенно равнодушного бармена.
— Послушай… Не делай такого лица, дорогой…
А из музыкального аппарата, светившегося оранжевым светом, лилась негромкая мелодия, очень приятная на слух и будто только тебе адресованная, одна из тех, которые за полгода, а то и год нежного нашептывания вкрадчивыми голосами убаюкивают тысячи влюбленных пар.
Она схватила его за руку, сильно сжала ее и улыбнулась ему. Впервые в этой улыбке он разглядел ее зубы, какой-то удивительной белизны, настолько белые, что казались очень хрупкими.
Разве он собирался что-то сказать?
Она приложила палец к губам:
— Тсс!..
А чуть позже попросила:
— Дай мне еще никелевую монетку, пожалуйста.
И так, попивая виски и почти не разговаривая, они в тот вечер непрерывно слушали эту пластинку, прокручивая ее семь или восемь раз.
— Тебе это не наскучило?
Совсем нет. Скуки он не чувствовал. И тем не менее с ним происходило что-то странное. Ему хотелось все время быть около нее. Казалось, что хорошо ему может быть только тогда, когда она рядом. Его охватывал смертельный страх при мысли о том, что настанет момент, когда им придется расстаться. И в то же время здесь, как и в кафетерии, как и тогда ночью в сосисочной или в баре, куда они заходили, он постоянно находился во власти острого нетерпения, которое почти физически мешало ему долго оставаться на месте.
Музыка в конце концов вызвала у него такой прилив нежности, что он почувствовал, как по коже пошли мурашки. И все же его не покидало желание поскорее уйти. Как-то помимо своей воли он произнес:
— Послушаем еще один раз и пойдем.
Он был недоволен тем, что Кэй способна прерывать их стремительное шествие по городу без цели и смысла.
Она спросила:
— Что ты собираешься делать?
Он не знал. Он давно уже утратил чувство времени и повседневной реальности, да и не хотелось ему снова возвращаться. Хотя какая-то смутная неудовлетворенность мешала ему бездумно наслаждаться моментом.
— Давай пройдемся по Гринвич-Вилэдж, — сказала она.
Не все ли равно? Он был одновременно и очень счастлив, и очень несчастлив. Когда они вышли на улицу, он понял, что она хочет что-то сказать, но не решается. Просто удивительно, как они оба улавливали малейшие перемены в настроении друг друга.
