Он не находил ее соблазнительной. Она не была красивой, не была даже молодой. И, словно патина на скульптуре, на ней, вероятно, отложилось множество жизненных превратностей.
А может быть, именно эта патина и привлекала его в ней и вызывала у него волнение?
— Не возражаешь, я сейчас вернусь?
С непринужденным видом она приблизилась к пианисту. И снова чисто автоматически на ее лице возникла улыбка женщины, желающей понравиться. Она наверняка бы очень страдала, если бы даже нищий, которому она дала два су, не посмотрел на нее с восхищением.
Она вернулась к нему довольная. В ее глазах вспыхивали иронические искорки. И по-своему она была права на этот раз, ибо именно для него и для них двоих пустила в ход свое обаяние.
Пальцы, бегающие по клавишам, замедлили темп, и та музыка, что они слушали в маленьком баре, вдруг зазвучала здесь, в этом зале с розовым освещением. Она внимательно слушала, чуть приоткрыв рот, а дым ее сигареты медленно поднимался к ее лицу, как дым от ладана.
Когда мелодия закончилась, она порывисто поднялась и, уже стоя, стала укладывать в сумочку портсигар, зажигалку, перчатки и приказала:
— Расплачивайся… и пойдем!
Видя, что он роется в своих карманах, она вернулась назад, чтобы сказать ему:
— Ты даешь слишком много на чай. Здесь достаточно сорока центов.
Во всем чувствовалось только одно: она вступала в права хозяйки, вступала незаметно, спокойно, без возражений с его стороны. И в самом деле, он не возражал. Около гардероба она произнесла в том же духе:
— Дай двадцать пять центов.
И, наконец, уже на улице:
— Не стоит брать такси.
Чтобы ехать — куда? Неужели она была так уверена, что они останутся вместе? Она ведь даже не знала, сохранил ли он комнату в «Лотосе», но он был убежден, что она в этом уверена.
— А может, ты хочешь поехать на метро?
Она все же спрашивает его мнение… И он ответил:
— Потом. Я предпочел бы сначала немного пройтись.
Как и накануне, они оказались в самом начале 5-й авеню, и он даже испытал желание повторить все, как было тогда: пройти по тем же местам, заворачивать за те же углы и, кто знает, может быть, заскочить в тот странный подвальчик, где они пили ночное виски?
Он знал, что она устала, что ей трудно ходить на высоких каблуках. Но он был не прочь хоть немного отомстить, слегка помучить. А кроме того, ему хотелось знать, будет ли она протестовать. Это было нечто вроде испытания.
— Как хочешь.
Начнут ли они теперь говорить о себе? Он этого боялся и одновременно ожидал. Он не столько рвался узнать побольше о жизни Кэй, сколько стремился рассказать ей о своей, и в первую очередь сказать наконец, кто он такой, ибо где-то бессознательно страдал оттого, что его принимают за какого-то простого, обыкновенного человека, да и любят именно как самого заурядного.
Накануне она никак не прореагировала, когда он произнес свое имя. Возможно, она его никогда не слышала? Или же ей просто не могло прийти в голову, что может быть что-то общее между мужчиной, которого она встретила на Манхэттене в три часа ночи, и тем, чье имя ей приходилось видеть начертанным крупными буквами на стенах Парижа.
Когда они проходили мимо венгерского ресторана, она спросила:
— Ты был в Будапеште?
Она и не ждала ответа. Он сказал «да» и увидел, что ей все равно. В глубине души он смутно надеялся, что появился наконец повод поговорить и о нем, но она завела речь о себе.
— Какой восхитительный город! Мне кажется, что там я была счастлива, как нигде. Мне было шестнадцать лет.
Он нахмурил брови, потому что она заговорила с ним об ее шестнадцати годах, и он опасался, как бы какой-нибудь новый Энрико не втесался между ними.
— Я жила с матерью. Я должна тебе показать ее фотографию. Это была самая красивая женщина, которую я когда-либо в жизни видела.
Ему даже на мгновение показалось, что она специально так поступает, чтобы помешать ему говорить о себе. Интересно, что она думает о нем? У нее, несомненно, сложилось ложное представление. Но как бы то ни было, ее рука по-прежнему крепко сжимала его руку, и не чувствовалось ни малейшего поползновения освободить ее.
— Моя мать была великой пианисткой. Ты наверняка слышал ее имя, ибо она выступала во всех столицах: Миллер… Эдна Миллер… Это и моя фамилия, я снова взяла ее после того, как развелась. Это моя девичья фамилия. Дело в том, что моя мать никогда не желала вступать в брак из-за своего искусства. Тебя это удивляет?
— Меня? Нисколько.
Ему хотелось ответить, что его это тем более не удивляет, что он и сам известный артист. Но он-то был женат, и, по сути дела, именно из-за этого…
Он на минуту закрыл глаза. Потом открыл снова и увидел себя как бы глазами постороннего человека, но с еще большей ясностью. Вот он стоит на тротуаре 5-й авеню с женщиной, держащей его за руку. Он ее совсем не знает и собирается с ней идти бог знает куда.
Она неправильно поняла его.
— Тебе со мной скучно?
— Напротив.
— Тебе интересно выслушивать мои девичьи истории?
Попросит ли он ее сейчас замолчать или, напротив, продолжить свой рассказ? Он сам не знал. Он знал только одно: когда она говорила, он ощущал какую-то глухую тяжесть, даже, можно сказать, боль в левой стороне груди.
Почему? Этого он не понимал. А не хочется ли ему, чтобы было так, будто его жизнь началась лишь со вчерашнего дня? Вполне возможно. Это уже не имело никакого значения. И вообще, ничто уже не имело никакого значения, ибо он вдруг решил больше внутренне не противиться тому, что происходит.
Он слушал ее, продолжая путь, глядя на освещенные шары фонарей, которые тянулись вдоль улицы и уходили куда-то в бесконечность. Мимо бесшумно проносились такси. Можно было различить пары, сидящие почти в каждой машине.
А разве же и он сам не испытывал острейшего желания стать частью такой вот пары? Чтобы за его руку держалась женщина, как это сейчас делает Кэй?
— Зайдем на минутку. Не возражаешь?
На этот раз она пригласила его не в бар, а в аптеку и улыбнулась ему. И он понял ее улыбку. Как и он, она думала, что это означает новый этап их близости, ибо ей хотелось купить кое-какие необходимые предметы туалета.
Она позволила ему расплатиться, и это ему понравилось, как и то, что продавец называл ее мадам.
— Ну а теперь, — решила она, — мы можем вернуться.
Он не мог удержаться от иронии, о чем тут же пожалел.
— Как, даже не выпив последнее виски?
— Никакого виски, — ответила она самым серьезным образом. — Сегодня вечером я опять становлюсь, хотя бы ненадолго, шестнадцатилетней девочкой. Тебе не будет скучно?
Ночной портье их узнал. Почему такое удовольствие вызвало простое лицезрение вульгарной вывески сиреневого цвета — «Лотос» — этих нескольких освещенных над входом букв? И не меньшая радость оттого, что этот жалкий и унылый человек приветствует их как старых клиентов?
Откуда такое чувство удовлетворения, когда они оказались вновь в банальной обстановке заурядного гостиничного номера и увидели кровать с двумя подготовленными для сна постелями?
— Сними, пожалуйста, пальто и садись.
Слегка волнуясь, он выполнил ее указание. Она казалась тоже взволнованной. Но точно этого он сказать не мог. Были такие минуты, когда она становилась ему ненавистной, а были и такие мгновения, как сейчас, когда ему хотелось положить голову на плечо этой женщины и разрыдаться.
Он чувствовал себя усталым, но успокоившимся. Он сидел и ждал с легкой, еле приметной улыбкой на губах. Она перехватила его улыбку и явно поняла его правильно, ибо подошла и поцеловала, первый раз за день. Но не с чувственной жадностью и не с тем пылом, который, казалось, был порожден отчаяньем, а очень ласково, не спеша, протянув к нему губы и застыв в нерешительности, чтобы потом прикоснуться к его губам и с нежностью прижаться к ним.
Он закрыл глаза. Когда он их открыл и увидел, что ее глаза закрыты, он был ей за это очень признателен.
— Теперь посиди спокойно, не двигайся.
Она встала, погасила люстру, оставив зажженной только совсем маленькую лампу с шелковым абажуром на ночном столике. Потом она направилась к стенному шкафу и извлекла оттуда бутылку виски, начатую накануне.
Она сочла необходимым разъяснить:
— Сейчас это совсем не то…
И он понял. Она спокойно, не торопясь и тщательно отмерив дозы алкоголя и воды, с серьезным видом хозяйки дома наполнила два стакана. Один поставила около своего спутника и как бы между прочим коснулась его лба.
— Тебе хорошо?
Сбросив привычным движением туфли, она забилась в кресло, устроилась там поудобнее и сразу стала похожа на маленькую девочку.
Потом она вздохнула и произнесла каким-то совершенно незнакомым ему голосом:
