Читаем без скачивания Тит. Божественный тиран - Макс Галло

Бен-Закай прервался и спросил меня:

— Нерон все еще в Греции, не так ли? Мне сказали, что он предоставил грекам свободу.

Он вздохнул.

— Но греки дали римлянам своих богов, свой язык, свои мысли, свои статуи и свои трагедии. Мы…

Он пожал плечами и, взяв рукопись, продолжил чтение. Он напомнил об участи галлов и карфагенян, об их поражении и страданиях.

— «Если вы не в силах противиться желанию воевать, помутившему ваш разум, разорвите же своими руками ваших жен и детей и обратите в прах эту прекрасную землю. Не надейтесь на Бога! Как вы можете верить в то, что он проявит к вам благосклонность, если он один мог поднять римскую империю на такую вершину счастья и могущества…»

Голос Иоханана бен-Закая стал спокойнее.

— Я написал текст, а царь Агриппа произнес его перед народом. Он добавил: «Если вы последуете моему совету, мы будем жить в мире, но если вы продолжите подчиняться ярости, которая руководит вами, я не решусь пойти с вами на опасности, которых нам так легко избежать».

Бен-Закай откинул голову и поднял обе руки, будто собирался вознести молитву или даже принести себя в жертву. Я был растроган, видя, какая боль и какое неподдельное отчаяние отразились на его лице.

Он долго молился, закрыв глаза, едва шевеля губами. Потом опустил руки и посмотрел на меня с удивлением, будто забыв о моем присутствии.

Я наклонился к нему и спросил, как была встречена его речь.

— Большинство священников и вся толпа освистали Агриппу и его сестру Беренику, а самые свирепые сикарии и зелоты стали бросать в них камни. Им пришлось бежать.

Он поднес скрещенные пальцы к губам.

— Агриппа и Береника собрали войска и ушли в Птолемаиду, куда полководец Флавий Веспасиан только что подошел с двумя легионами. Рим, как всегда, находит союзников среди народов, с которыми сражается.

— Ты один из них, Иоханан бен-Закай, — начал я.

Он снова закрыл глаза и сказал:

— Ради того, чтобы мой народ выжил, чтобы мир снова вернулся к нам, чтобы у нас было будущее, — да, я один из них.

Пронзительный крик заглушил пение птиц и журчание фонтанов. Молодая женщина бежала через сад. Ее лица не было видно под синим покрывалом. Она остановилась у бассейна, довольно далеко от Иоханана бен-Закая, который повернулся к ней.

— Мир! — воскликнула она. — Ты говоришь о мире, когда уже пятьдесят тысяч евреев убито здесь, в городе, которым ты так гордишься! Где, по-твоему, тебя почитают и слушают, и славу и процветание которому, говоришь ты, приносят евреи! А сколько народу погибло в Иерусалиме, Кесарии, Тибериаде и Антиохии? Я слышала речи Агриппы, твои речи: неужели чтобы наслаждаться миром, нужно умереть?

Женщина подходила все ближе.

— Так иди же тогда до конца, — добавила она, привстав на носки, — стань как Тиберий Александр, отступником, служителем и рабом Рима!

Она исчезла так же внезапно, как и появилась, длинная туника и покрывало развевались вокруг ее хрупкой фигуры.

Бен-Закай поежился, будто от сквозняка.

— Моя дочь Леда, — сказал он. — Это другой голос, который говорит во мне.

Он вздохнул:

— Ей шестнадцать лет. Она из тех молодых людей, которые хотят войны. Они начинают ее и умирают на ней.

Я поднялся.

— Умереть в сражении — ничто, — ответил я. — Гораздо хуже стать пленным, рабом победителей.

Бен-Закай проводил меня, и мы прошлись по аллее, вдоль которой росли пальмы и лавры, разделявшие сад вокруг дома.

Центурион Парус сжимал рукоятки двух мечей — длинного и короткого, ходил взад-вперед, загребая ногами желтый песок.

— Спаси свою дочь от солдат, — сказал я, прощаясь с Иохананом бен-Закаем.

Он схватил меня за руку, заставил остановиться и посмотреть на него. Его воспаленные глаза, казалось, ввалились еще глубже.

— Если однажды, волею Бога, ваши пути пересекутся, защити ее, — попросил он.

Я пожал плечами.

Он отпустил мою руку и прошептал:

— Ты пришел в мой дом, говорил со мной. Видел Леду и слышал ее. Наш Бог, римлянин, ничего не делает случайно. Помни о ней, Серений!

4

Я не забыл Леду, дочь Иоханана бен-Закая.

Мне даже показалось, что я узнал ее в группе еврейских женщин, собравшихся неподалеку от синагоги.

Увидев, что я направляюсь к ним, они остановились. Впереди меня шел центурион Парус. Они, казалось, хотели запретить мне подходить к ним, а Парус вынул из ножен длинный меч. Они побежали прочь, размахивая кулаками и громко выкрикивая слова, которых я не понимал. Когда они были уже далеко, самые молодые из них — к ним относилась и Леда — стали бросать в нас камни.

Я удержал Паруса, который собирался бежать за ними, желая схватить и продать как рабынь, но прежде, сказал он, вытирая губы тыльной стороной ладони, вдоволь наиграться с ними.

— Еврейки толстые! Они такие мягкие, как пухлые курочки.

Мы не хотели его слушать, и я пошел вокруг синагоги, удивляясь необъятности этого здания. Тиберий Александр сказал, что это самый большой храм в мире после Иерусалимского и он может вместить почти сто тысяч верующих.

По внешнему виду синагоги не было заметно, чтобы ей нанесли ущерб мятежи, разорившие весь квартал.

Тысячи евреев погибли здесь, их дома были разграблены и сожжены. Но никто не спешил восстанавливать их, и обожженные стены напоминали черные зияющие раны на светлых, залитых солнцем улицах.

На некоторых фасадах я заметил коричневые следы засохшей крови. Легионеры, должно быть, прибивали евреев к стене мечами и копьями, а толпа бросала в них камни и била палками.

Когда вечером в палатке Тита, установленной посреди лагеря, я описывал легату то, что видел, — евреев, молившихся у развалин своих домов, у стен, залитых кровью, — Тиберий Александр остановил меня.

Мы возлежали на походных кроватях, рядом на низких столиках стояли серебряные подносы с фруктами, жареной рыбой и мясом.

Вдоль стен возвышались статуи богов, бюст императора Нерона, а вокруг алтаря красовались эмблемы и орлы Пятнадцатого легиона. Пол, посыпанный песком, был покрыт коврами.

Казалось, будто мы во дворце, а не в палатке легата, окруженной сотнями палаток, в которых спали тысячи солдат. Вокруг был настоящий, пусть и небольшой город с аллеями и форумом.

Шум лагеря — приказы, крики караульных, протяжное гудение труб и даже наши голоса или звуки кифар, когда Тит приказывал рабам играть и танцевать, — едва доносился сюда.

Тиберий говорил громко. Он догадался, что я один из тех римлян, которым нравятся евреи, и обвинял меня в этом.

— Это настоящие крысы! Быть может, они и правда ведут свой род от прокаженных.

Тит расхохотался:

— Браво, Тиберий!

Сбившись на мгновение, префект продолжал еще более резко:

— Я выставил легионеров вокруг синагоги, чтобы защитить ее от грабителей, ведь в ней находятся десятки сундуков с золотыми и серебряными монетами! Сами евреи не смогут защитить ее, как не смогли защитить себя и своих близких. Они ведь бежали! А теперь молятся перед развалинами, глядя на кровь погибших!

Я подумал о Леде.

— Они хотят сражаться, и будут жестоко биться с нами, — сказал я. — Они уже одержали победу над прокуратором Флором и наместником Галлом. Думаю, евреи прекратят сопротивление лишь тогда, когда они все погибнут. А поскольку мы не можем убить всех, их религия и народ возродятся снова.

Тит поднялся и предложил нам выйти из палатки, в которую проскользнули два эфеба с губами, выкрашенными в черный цвет, и глазами, подведенными синей краской.

— Мы, римляне, — продолжал он, — родились с оружием в руках. Другим народам суждено повиноваться нам. Если евреи подчинятся, то почему бы нам не принять их? В империи всегда найдется место народам, которые почитают наши законы, нашего императора и наших богов.

— Они останутся верны своему богу, Тит, — ответил я. — Я слышал, как пели евреи — последователи Христа, когда огонь охватывал их распятые тела. Меч бессилен против тех, кто верит в бессмертие души. Мой учитель Сенека сказал: «Кто умеет умирать, больше не будет рабом». Евреи умеют умирать.

— Ты так думаешь, Серений? — сказал Тит. — Скоро мы это узнаем.

Флавий Веспасиан ожидал нас в Птолемаиде, готовый начать войну.

Мы тронулись в путь, чтобы присоединиться к нему на следующее утро. Тит велел легиону выстроиться на форуме лагеря, все палатки которого были сложены, а рвы засыпаны землей. Следуя правилам, он собирался поджечь лагерь, чтобы его больше никто не мог использовать в своих целях.

Я держался рядом с Титом, повернувшись лицом к выстроенным в ряд когортам. Трибун Плацид, стоявший справа от Тита, трижды спросил солдат, готовы ли они к войне. Солдаты отвечали, подняв правую руку, и выкрик их прозвучал так громко, что я содрогнулся.