…Когда я только был принят в род, то, будучи не слишком довольным своей рабской долей, всячески пытался повысить свой статус. И с этой целью начал предпринимать атаки на местные умы с самых разных направлений. Увы, как я очень быстро и весьма болезненно выяснил, мое карате тут абсолютно не котировалось. Я, признаться, и в Москве-то особых успехов на этом поприще не добился. Частенько пропускал тренировки, не особо выкладывался на занятиях и был, что называется, спонсором. То есть человеком, регулярно платящим за занятия, в обмен на что тренера терпят его присутствие в зале. Да и по правде сказать, меня куда больше привлекала эстетика карате, чем практика… А для местных драка заменяла и политику, и религию, и шоу-бизнес, и юриспруденцию. Тут даже младенцы в утробе матери не толкались, а дрались, именно так считала местная социальная мифология. Дескать, чем сильней пинает мамку, тем круче будет воин. Мою несостоятельность как бойца мне объяснили в первые же минуты, с ходу наваляв по шее, когда я чуток помедлил со сбором кизяка. Я пытался отбиваться, но, кажется, местные этого даже не заметили. Те рубки, что устраивали между собой благообразные старушки, споря о погоде назавтра, были куда круче всего, что я мог предложить как поединщик. Так что, когда я гордо встал в задумчивую позу, после того как мне знаками приказали следовать примеру детишек, подбирающих свежий навоз и раскладывающих его в особые корзины для просушки, — мне быстро отвесили хорошую оплеуху. Нет, не со зла или из жестокости. Просто дети и рабы были существами неполноценными, до которых (по мнению «полноценных») отданное приказание доходит слишком долго и чей умственный процесс надо всячески стимулировать внешним воздействием. Так что отвесить детишкам пинок или оплеуху, с целью лучшего усвоения поставленной задачи, было основным приемом местной педагогики. Я тогда малость очухался, встал с земли и примерился ударить в ответ, но схлопотал пинок посильнее и надолго скрючился от боли. А когда пришел в себя, предпочел возню с овцебычьими какашками участию в местных боях без правил.
«Ладно, — подумал я. — В конце концов, интеллект всегда побеждает грубую физическую силу (с чего я это взял?), так что я сражу своих соплеменников не силой мышц, а силой свово Умища!» И в ускоренном режиме начал учить язык, приглядываясь по сторонам в поисках возможностей.
Язык тут был довольно примитивен. И, освоив за месяц сотню-другую слов и фраз, я стал общаться с местными на более-менее приемлемом уровне… И, конечно, первым делом понес вождю свое «изобретение».
Ну как же, я ведь изобрел лук! Из того самого, необычайно крепкого и гибкого кустарника. Пережег по местной технологии ствол, выпросил у баб тонкую веревочку из шерсти овцебыка, благо этого добра у них было в избытке. Тонкие побеги того же дерева пустил на стрелы, не слишком прямые и без всякого оперения. Стреляло мое изобретение шагов на двадцать-тридцать и не столько в цель, сколько «по площадям», но у местных и такого не было. Так что я, без толики сомнения, понес его вождю, хвастать… После первого же десятка слов, объясняющих превосходство данного оружия над всем имеющимся у Нра’тху со товарищи, я первый раз был избит по-настоящему жестоко. Когда пришел в себя, добрые детишки объяснили мне, что я страшно оскорбил великого воина, предложив ему убивать врагов не лицом к лицу, а на расстоянии… В последующие годы я узнал, что в местных песнях-былинах всех великих героев нашего племени враги убивали исключительно предательским броском копья в спину или лома-меча в затылок… Приличные же люди убивают своих врагов в личном поединке, лицом к лицу. Только тогда победителю доставалась сила побежденного и Слава от победы. Такая вот закавыка. С точки зрения местных, мое изобретение ничего, кроме презрения к его изобретателю, не заслуживало… Еще какое-то время я играл с луком, охотясь на кроликов, но хоть моя редкая добыча и принималась к общему котлу вполне благосклонно, это лишь работало на мою репутацию дебила. Пара-тройка местных мальчишек лет двенадцати без проблем добывали десяток кроликов за час, ловя их голыми руками. Это у них что-то вроде развлечения было — загнать и изловить кролика…
Ах да, забыл сказать, местный этикет предписывал ходить в границах стойбища. Не поняли? — поясняю. За пределами стойбища все воины передвигались исключительно бегом. Верховой езды они не знали. И местных лошадок одомашнить не соизволили. Зато своей неторопливой рысцой могли часами кружить вокруг неспешно идущего и обжирающего траву стада «больших братьев», высматривая опасности и засады. А уж если они припускали всерьез, могли загнать оленя или местный аналог лошади Пржевальского.
Так что кролики для них были фигней. Их ни серьезной добычей, ни едой не считали. Так, баловство, вроде семечек или оливок. Малышня их добывала, чтобы потренироваться в беге и ловкости. Надо ли говорить, что я, чьим рекордом была пробежка в пять километров на сдаче зачета в технаре, в их глазах был совершеннейшим ничтожеством? Мое место было позади стада, с корзиной для говна в руках, а не с оружием впереди стада, как то и подобает воину.
Да ведь… Я же гончар, я могу… я умею… Хренушки. Ничего-то я не умею. Ну, в смысле, лепить миски-горшки по местной технологии могу. Это когда на глиняный блин кладут стопку глиняных бубликов и вымазывают все это в нечто целое, выпуклое, способное удержать воду после обжига в костре, если не лопнет. Ну да это тут могла сделать каждая женщина. Собственно говоря, это и была их работа — лепить новую посуду, по мере износа старой. А также плести корзины, обрабатывать шкуры, ткать (скорее уж плести) ткань и прочее. Воины к глине не прикасались. Их уделом была охрана стада и стойбища, ну и изготовление оружия. Когда я полез к глине, мой рейтинг, и без того бывший ниже плинтуса, стремительно упал на глубины, измеряющиеся в астрономических единицах.
Но самое смешное — поскольку торговля, как явление общественной жизни, тут фактически отсутствовала, то племени вполне хватало лишь той посуды, что использовалась непосредственно в деле. На мое предложение налепить «про запас», женщины, с трудом терпевшие мое присутствие рядом с собой, посмотрели на меня как на полнейшего идиота и спросили: «Зачем?» и «Кто все это потащит, когда завтра утром мы пойдем дальше за стадом?».
Я еще немного порыпался, возясь с глиной под брезгливыми взглядами окружающих, ибо, нарушая всяческие приличия, занимался женской работой (как если бы я в свой технарь в платье пришел, на шпильках и с макияжем). Ясное дело, что про фарфор-фаянс в здешних условиях не приходилось даже думать. Но сделать какое-то подобие гончарного круга я то… — как оказалось, тоже не могу. Если из всех инструментов и материалов у тебя горсточка монеток, пластмассовый мобильник, палки, груда камней и каменных осколков, соорудить нечто похожее на гончарный круг практически невозможно. Особенно учитывая, что добрые и заботливые «учителя жизни» прилагают все усилия и не жалеют пинков, чтобы ты не заскучал и смог отработать свой харч.
…Как-то удивительно, что мне не сразу пришла в голову эта идея. Натолкнулся я на нее, когда на очередном празднике шаман под восторженное придыхание «изумленной публики» продемонстрировал собственное творение — сиречь комок глины, олицетворяющий овцебыка.
— ХА!!! — сказал я сам себе. — Вот вы и попали, мои примитивные соплеменники. Отныне я буду лепить вам разную хрень, начиная с овцебыков и кончая вашими личными портретными бюстами и статуями духов-богов, а за это вы провозгласите богом меня и будете поклоняться, как двенадцатилетние девочки поклоняются очередному смазливенькому поп-идолу!
К счастью, реализовывать свою затею я подсел поближе к жилищу шамана, с тайной мыслью привлечь его к предприятию и, может быть, даже взять в долю. (Политрелигиозная поддержка — лучший двигатель карьеры кандидата в боги.) Вот он-то первым и заметил, что я делаю, и с ходу влепил мне по шее, громко вереща и брызгая слюной. Тут я разозлился конкретно, несмотря на то что жизнь тут вроде уже отучила меня от этой опасной привычки. Шаман явно мочил конкурента в лучших традициях чинуши-рейдера покинутой мной Москвы — то есть грубо и даже без намека на законность и правосудие. Я вскочил и отвесил шаману ответную оплеуху. О чем вскоре очень сильно пожалел.
Собственно говоря, никаких законов и норм общепринятой морали я не нарушил. Скорее даже повел себя вполне адекватно. Тут все разногласия решались дракой. И даже такое ничтожество, как я, имел полное право бросить вызов любому соплеменнику, хоть самому вождю. Другое дело, что и за базар придется отвечать конкретно. Потому что вождь стал вождем отнюдь не по результатам конкурса бальных танцев или плетения макраме…
