— Страшная история! — нарушая это молчание, протянул Покидан.— Восемь лет прожить под землей! Мы здесь совсем недавно, всегда выйти можем, и то на душе муторно.
— Я служил в Перемышле, в пограничной комендатуре, но ничего не слышал об этом,— отозвался из дальнего угла Банелин.— А ведь сам видел остатки взорванных фортов над Саном.
— Ну, а я не раз слышала об этом от старых людей,— сказала Юля.— Мне рассказывали, что на кладбище Перемышля есть братская могила штабс-капитана Новикова и безымянного автора этого дневника.
— Перемышль долго оборонялся от русской армии? — спросил Покидан.
— Могу вам сказать точно,— послышался из темноты голос Садаклия. Он пришел в подземелье с воли, когда Цимбалистая заканчивала чтение, а чтобы не мешать ей, стоял в подземном коридоре, куда долетал звонкий, взволнованный голос девушки.— Первый раз его окружила в начале войны армия царского генерала Радко-Дмитриева, но взять крепость с ходу не удалось, и русские понесли большие потери. Вторично Перемышль окружила одиннадцатая армия генерала Селиванова в первых числах ноября тысяча девятьсот четырнадцатого года. Перемышль продолжал сопротивляться до последних дней марта тысяча девятьсот пятнадцатого года. Восемнадцатого марта собрался совет обороны крепости и решил попробовать прорваться всем гарнизоном сквозь осадные линии русских войск. Атака началась утром, на следующий день, Возможно, тогда-то, в густом снегопаде, где все перемешалось, австрийцы захватили двух русских офицеров. В ночь на двадцать второе марта были расстреляны последние снаряды и патроны. Взорвали форты, мосты и радиостанции. Отзвуки этих-то взрывов, надо полагать, и слышали брошенные в подземный каземат русские офицеры. Перемышль сдался. Трофеи русские получили огромные: девять генералов, две с половиной тысячи австрийских офицеров и более ста тысяч солдат.
— Более ста тысяч? — воскликнул Покидан.— Это, почитай, половина всех пленных, что сидели в нашей Цитадели! Но откуда вы все это знаете, товарищ Садаклий? Память у вас зверская!
— Обыкновенная память,— улыбнулся Садаклий.— Темой моей дипломной работы в университете была операция русской армии в Галиции. Несмотря на грабительский характер первой мировой войны, мобилизованные в царскую армию русские солдаты несли сюда революционные идеи. Среди солдат было немало участников первой русской революции тысяча девятьсот пятого года. Не случайно во многих галицийских селах, где побывали русские солдаты, крестьяне стали поговаривать о разделе помещичьих земель. У меня на работе, в сейфе, хранилась подшивка газеты «Перемышльская земля», которая выходила в осажденной крепости. Там прямо было написано об этом!
Прекрасно понимая, что эта страшная история, прочитанная Цимбалистой, задела души вчерашних пленных, Садаклий сказал:
— Горевать нечего и вешать нос тоже не надо. Мы-то вырвемся из этого подземелья обязательно. Даю вам слово...
— А меня Садаклий,— рассказывала после Цимбалистая,— когда мы остались одни, так вздрючил, что я месяц опомниться не могла. «Эх ты, лекарь,— говорил он.— желторотик ты, кто надоумил тебя читать им такое? Хлопцы, прибитые недавним пленом, и так лежат угнетенные. У всех на душе туманно, ой как туманно! А ты их ужасами пичкаешь, вместо того чтобы почитать им Зощенко, скажем, «Аристократку», или Остапа Вишню...»
Граница в ту последнюю военную осень сохранялась еще условно, не зря ее называли шутливо «зеленой». Через нее переваливали массы войск, идущих в Польшу и Германию добивать гитлеровцев, и мне ничего не стоило побывать в освобожденном недавно Перемышле.
Там, где некогда высились орудийные башни грозного форта Сан Ридо, была теперь ровная площадка, окаймленная оврагами, поросшая крапивой и лебедой. Только обломки бетона, которые нет-нет да и попадали под подошвы сапог, напоминали о трагедии, которая разыгралась , здесь, под землей, много лет назад...
ЗАСАДА
Всю ночь Иванна не могла уснуть. Она поглаживала по головке сонную Фаину, прижимая ее к себе, а все мысли были с отцом. На рассвете, воспользовавшись тем, что Покидан, сидящий у замаскированного входа, задремал, она неслышно вынырнула в монастырский сад.
Ей удалось, избегая встречи с патрулями, добраться до Скниловской рогатки, которую стерег замшелый каменный лев, а потом, лесами и оврагами, добраться до селения Лисиничи.
Кривчицы с церквушкой на околице были уже совсем близко — оставалось только пересечь шоссейную дорогу, бегущую на Винники и Тернополь. Но это было опасно. За дрожжевым заводом, по другую сторону шоссе, были известные многим «Пески» — глубокие, песчаные овраги, где гитлеровцы убивали и сжигали трупы своих жертв. Вскоре после того как фашисты заняли город, они подвели к «Пескам» трамвайную линию и по ней, преимущественно ночью, на открытых платформах — «лёрах» — привозили тела убитых во львовском гетто и Яновском лагере смерти или жителей города, намеченных к уничтожению на месте, в оврагах.
Район «Песков» тщательно охранялся несколькими поясами оцепления, и потому, обогнув дрожжевой завод значительно восточное, Ставничая прошмыгнула через шоссе почти у спуска в Винники и стала карабкаться по склонам горы, поросшей буковым лесом, на Чертовскую скалу. Так называлось беспорядочное нагромождение обломков скал, разбросанных на песчаной площадке, поросшей соснами и молодыми буками, откуда открывался прекрасный вид на окрестности Львова.
До войны сюда часто приходили экскурсии школьников и студентов, они разбивали здесь палатки, разжигали костры, отдыхали по нескольку дней, только изредка спускаясь в соседние селения за продуктами.
Сейчас на Чертовской скале было пустынно, и Иванна с наслаждением легла на мягкую траву, чтобы отдохнуть после дальней дороги. На трамвае она могла попасть к монастырю Студитов за каких-нибудь полчаса, ей же пришлось сделать крюк в добрых пятнадцать километров.
Освещенная утренним солнцем деревянная часовенка церкви и каменное здание монастыря хорошо просматривались отсюда. Полежав немного, Ставничая двинулась туда. Вниз сбегать было куда легче, и вскоре она очутилась на поле с копнами сжатой пшеницы.
Пересекая мелколесье и глинистые овраги, она добралась полями до деревянной церквушки, окруженной частоколом и кленами. Церквушку эту, построенную без единого гвоздя, как образец прекрасной народной бойковской архитектуры, привезли сюда. подо Львов, из Карпат по приказу Шептицкого.
Иванна миновала ворота, ведущие на погост, и, предвкушая встречу с отцом, быстрее пошла ведущей на монастырское подворье проселочной дорогой. Внезапно из-за поворота навстречу ей, загораживая путь, выскочил Каб-лак. Козырек его «мазепинки» был надвинут на лоб. Прищурив хитрые глаза, Каблак сказал:
— Какая приятная встреча, панно Иванна! «Засада»,— поняла Иванна. Она метнулась было назад, но тут, как из-под земли, выскочили два полицая и крепко схватили ее за руки.
— Спокойненько, панно Иванна,— сказал, улыбаясь, Каблак.— Спокойненько!
— Тато, тато! — закричала в отчаянии Иванна. На ее крик открылось окно в монастырской келье, и она увидела лицо своего отца. Прикрывая ладонью глаза от косых лучей солнца, отец Теодозий силился разглядеть, что происходит на дворе, но Каблак приказал полицаям:
— Давайте ее к самоходу. Быстро, ну!
Через несколько минут, связанная, она лежала на полу дребезжащего грузовика «Зауэр», а сидящий поодаль в кузове на сосновой скамейке Кабдак приговаривал:
— И отца звать не надо было! Все равно он ничем бы панне не помог, только разволновался бы. А у него больное сердце... Жалеть папу надо!
НА ЛОНЦКОГО
Иванну привезли в следственную тюрьму на Лонцкого, на углу улиц Льва Сапеги и Томицкого. Мало кто выходил отсюда живым в годы оккупации.
Большинство узников, завозимых в этот дом, пропадали бесследно. Лишь изредка фамилии наиболее видных антифашистов после их расстрела печатались на красных объявлениях, подписанных начальником полиции и СД провинции «Галиция» бригаденфюрером СС Катцманом.
Попасть на Лонцкого было равносильно словам «отправиться на тот свет».
Альфред Дитц пригласил на первый допрос Иванны ее жениха Романа Герету. Сам же штурмбанфюрер, попыхивая сигарой, удобно развалился в мягком кресле за письменным столом следственной комнаты — динстциммера. Читая протоколы предыдущих допросов, он делал вид, что его нисколько не интересует беседа молодых людей.
