была опухшая и какая-то разваливавшаяся. Снова Рома – от него уже не спрятаться.
Прошлым утром проснулась Октябрина от колокольного звона. Через распахнутое окно врывался утренний свежий ветер, штора доставала до середины комнаты, а с кончиком ее играла Клюква – каталась под шторой как мячик.
Октябрина поднялась на локтях и зажмурилась. Голова болела, казалось, она и не спала вовсе. Воскресенье, одиннадцать утра – в это время всегда звонили колокола церкви неподалеку. Октябрина спустила ноги на ковер, закрыла глаза и слушала колокольный звон, пока он не кончился. Звонили обычно три минуты, Октябрина открывала окна и слушала звенящую мелодию, отдававшуюся где-то глубоко внутри. Но стоило Октябрине открыть новости и полистать их, чтобы не найти хотя бы одной хорошей, позвонил Роман – новая плохая новость, которой нельзя просто так поставить «дизлайк».
После той встречи с женой Октябрина старалась как можно отвечать Роману, ставила телефон на «беззвучный», проходила мимо звонившего смартфона, даже убирала Романа в «черный список», но потом возвращала. В ней еще теплилась надежда на то, что Роман в глубине души все-таки хороший, что у него множество положительных качеств. Октябрина даже ловила себя на мысли, что Роман, может, и не врал. Может, с женой он действительно в состоянии развода, может, Роман жену и не любил совсем, а жизнь хотел посвятить Октябрине. Девушка даже смеялась над собой. Искать хорошее в людях до последнего – и откуда в ней это рудиментное качество? Роман всегда представлялся ей исключительно положительным героем ее повести – и так быстро стал главным злодеем, что осознать эту перемену Октябрина не успела.
«Привет, солнышко. Я все-таки жду твоего ответа. Летние месяцы становятся все жарче, – писал Роман так, словно ничего и не было. — Я нашел нам новый отель, вид из окон еще лучше. Можем взять бунгало».
И следующим же сообщением добавил: «За Катю не беспокойся, она согласна меня отпустить».
Октябрина прочитала сообщения столько раз, что глаза заслезились. Согласна отпустить? Отпустить одного или с любовницей, которая годится им в дочери?
«Какая же я дура, дура, идиотка», – прошептала Октябрина, впервые, кажется, назвав себя так вслух. И заплакала. Она-то думала, что любила Романа искренне. Долго жила одурманенной фантазией о нем, фантазией о жизни, где кто-то мог полюбить вот так, ни за что. Хотя Октябрина и знала, за что мог ее полюбить Роман.
Она выползла из комнаты к двенадцати. Подслушивала, чтобы в коридоре не шаркала Галина Георгиевна, чтобы она кому-то позвонила и начала обсуждать что-то увиденное по телевизору, и только тогда вышла. В последние дни хозяйка слишком расположена поговорить.
Все утро, перетекшее в день, Октябрина маялась между ванной и кухней. Клевала хлеб с сыром, мочила еду слезами, потом убегала и умывалась. Холодная вода отрезвляла ненадолго, снова хотелось плакать, плакать так долго, что Октябрина даже удивилась – и как в ней умещалось столько слез?
У дома Арсения она оказалась как-то случайно. Не помнила даже, как села на трамвай, проехала час от конечной до конечной, как сдерживала рыдания в полупустом трамвае и старалась не думать о правде, вдруг ей открывшейся. Слова царапали ей горло, хотелось поговорить хотя бы с кем-то живым, по-настоящему живым. С человеком, который мог бы услышать, но ни один номер в телефоне не показался ей подходящим, кроме одного. Арсению Октябрина даже не решилась звонить. Вечное гостеприимство – это было то нерушимое правило дома Арсения. К нему всегда приходили без предупреждения и почему-то всегда находили Арсения на месте. Октябрина простояла перед дверью минут десять. В трамвае она утирала глаза влажной салфеткой, смотрела на себя во фронтальную камеру и не радовалась увиденному. Тоску не смыть.
– Что же ты не постучала? – первым делом спросил Арсений, когда вышел из дома с маленькой лопатой. Он выглядел озадаченным.
Октябрина толком и проговорить в ответ ничего не смогла. Только открыла рот, как глаза снова заслезились, губы задрожали, и она пошатнулась.
– Заходи, – бросил Арсений и бросил лопатку куда-то в сад, – я тебе сладенького сейчас найду.
– З-зачем? – смогла выдавить из себя Октябрина, проходя в раскрытую перед ней дверь. Арсений влетел за ней, закрыл за собой дверь и пробежал в кухню. Октябрина кружилась и пыталась снять кроссовки, чтобы не завалиться от навалившейся на нее усталости.
– У тебя измученный вид, нужен сахар, – быстро ответил Арсений и откуда-то вытащил вафли с печеньем. – Садись, садись давай.
Октябрина упала на стул как мешок. Кажется, вокруг нее даже разлетелась пыль. Она попыталась что-то сказать, открыла рот, но губы задрожали, Октябрина подняла дрожавшие руки к лицу.
– Молчи, молчи, просто подыши, попей и успокойся, – тараторил Арсений и вытаскивал из упаковки вафли.
Октябрина смотрела на ровные полосочки вафель со сгущенкой, на круглые пряники, которые Арсений выкладывал на тарелку, и дрожала сильнее. От его заботы пахло домом, о котором Октябрина и помыслить боялась. Слова выползали из горла когтистым чудовищем, царапали, хватались за язык и тянули. Октябрина чувствовала, что если не скажет хоть что-то, ее вывернет на стол, застеленный белой скатертью.
– Мир такой тяжелый, – сбивчиво прошептала она, когда наелась вафель с чаем. В лечебной тишине, под взглядом беспокоившегося Арсения полегчало. – Хочешь сбросить его с себя, а не получается, понимаешь?
– Понимаю.
Она жевала уже четвертую вафлю и вдруг остановилась. Сладкая пережеванная масса застыла во рту. И когда Октябрина научилась говорить так красиво? Неужели влияние Арсения?
– Я не знаю, стоит ли тебе такое говорить, – проговорила она, когда прожевала вафлю, зажмурилась и проглотила ее. – Такое обычно подружкам рассказывают, не парням.
Октябрина даже вздрогнула. Испугалась, что Арсений заметит, что покраснеет, уверит, что он ей никакой не парень, они даже не говорили, не целовались. Но он промолчал, только смотрел на нее также внимательно и вертел в пальцах пряник.
– Просто, понимаешь, уже второй год я встречалась… Нет, не так. Я виделась… – Октябрина вздохнула. Описывать их отношения с Романом себе было проще, чем кому-то. Тем более в первый раз.
– Соберись, не торопись, – сказал Арсений и налил себе воды.
Октябрина долго смотрела в окно, на стены. На надписи, на маленькие листочки, которые она прежде не замечала. Может, их прибил кто-то другой? Может, это послания друзей Арсения, его знакомых, приятелей? Они жили настоящим, но, казалось, навсегда обеспечили себе будущее. Октябрина даже позволила себе улыбнуться, хоть и совсем не хотела. Она – хотя бы небольшая и незначительная часть чего-то важного.
Историю их отношений с Ромой она рассказывала долго. Прерывалась, всхлипывала, хлюпала носом, но продолжала. Арсений
