ИМПЕРАТОР. Здесь.
ИОСИФ. Мне плохо.
ИМПЕРАТОР. Потерпи.
Дверь кельи Иосифа открывается и входит Сосо — подросток 12–13 лет. Диалог между Иосифом и Сосо идет на грузинском языке. Перевод не обязателен.
СОСО. Здравствуйте, дядя.
ИОСИФ. Здравствуй, мальчик. Что ты здесь делаешь? Как ты сюда попал?
СОСО. Я зашел в сарай, а там — дверь. А что здесь такое, дядя?
ИОСИФ. Подойди ко мне. Как тебя зовут?
СОСО. Сосо. Сосо Джугашвили.
ИОСИФ. Кто твои мать и отец?
СОСО. Кеке и Безо.
ИОСИФ. Что у тебя с рукой?
СОСО (прячет руку). Ничего. Так просто. Как выйти отсюда, дядя?
ИОСИФ. Ты меня не узнаешь, Сосо?
СОСО. Нет, дядя, я вас не знаю… Как выйти отсюда? Вам плохо, дядя?
ИОСИФ (кричит). Император, зачем он здесь?!
ИМПЕРАТОР. Догадайся.
ИОСИФ. Я не хочу! я не буду!!
ИМПЕРАТОР. Тогда буду я.
ИОСИФ. Нет! нет!!
СОСО. Дядя, я боюсь. Можно, я уйду?
ИМПЕРАТОР. Я вижу, ты стесняешься меня. Ухожу. (Уходит в свою келью.)
ИОСИФ. СОСО.
СОСО. Да, дядя.
ИОСИФ. Идем со мной. (Подводит Сосо к своей двери. Из-за двери вырывается солнечный свет. Слышны звуки крестьянского двора и женский голос: «Сосо! Иди завтракать! Где ты? Сосо!») Вот и выход. Иди и не оглядывайся.
СОСО. Можно к вам еще раз прийти?
ИОСИФ. Конечно. Только никому про меня не говори — это тайна. Ты любишь тайны?
СОСО. Да. Я приду. До свидания, дядя! (Уходит и закрывает за собой дверь.)
ИОСИФ. До свидания! Помни — тайна! Не забывай меня!
Иосиф подходит к столу, наливает себе вина, выпивает, напевает «Сулико», несколько тактов, и убивает себя кинжалом. Из своих дверей выходят Адам, Лилит и Император. На них одеты их повседневные костюмы.
ИМПЕРАТОР. Ушел. Даже не попрощался.
ЛИЛИТ. Чувствовал, что не увидимся больше… Серьезное хотел сказать. Не успел…
АДАМ (Императору). Помоги. (Сажают Иосифа в кресло.)
ИМПЕРАТОР. Как живой.
ЛИЛИТ. Открой ему глаза. (Император открывает.) Так лучше.
ИМПЕРАТОР. Жаль мне его. Только жить начал — и надо умирать.
АДАМ. А я бы поменялся с ним местами. С большим удовольствием.
ЛИЛИТ. Хочешь бросить меня? Вернуться к этой кривоногой Еве? Да хоть сейчас! Не держу!
АДАМ. Перестань, Лилит.
ЛИЛИТ. Не перестану! Он любил меня по-настоящему, и теперь мертв! А мне коротать свои ночи с двумя импотентами с холодной рыбьей кровью!
ИМПЕРАТОР. А у него была горячая кровь?
ЛИЛИТ. Он был теплый, а ты мокрый и холодный. Как лягушка!
ИМПЕРАТОР. Ква-ква-ква!
АДАМ. О Господи, опять вы за старое. Вы можете достойно проводить человеческого сына в последний путь? Можете сказать хоть слово о нем? Император!
ИМПЕРАТОР. Иосиф, Иосиф… Эх, Иосиф, Иосиф… Как же ты без нас? Спи спокойно, прекрасный Иосиф, я отомщу за тебя!
ЛИЛИТ. Дорогой Иосиф! Я знаю, что ты меня уже не слышишь, но все равно скажу — я буду помнить тебя всегда! Прости меня, если что было не так. Можно, я его поцелую?
АДАМ. Можно.
ИМПЕРАТОР. Только не оживи, от тебя и мертвый встанет. (Лилит целует Иосифа.)
АДАМ. Сын мой, Иосиф. Ты пришел к нам метущимся и уходишь умиротворенным. Прощай, Иосиф. (Целует Иосифа.) Я устал и ухожу. Спокойной ночи.
ЛИЛИТ. Эй, эй! А я как же?! Ты не можешь оставить меня одну в такую минуту! Я столько пережила! Я мужа схоронила!
ИМПЕРАТОР. «И набальзамировала его, и положила в ковчег…»
ЛИЛИТ. Я и тебя похороню. Адам, ну прошу тебя… Я боюсь мертвецов, ты же знаешь…
АДАМ. Его уберут.
ЛИЛИТ… а я сойду с ума от страха! Я требую своих прав! Я буду жаловаться!
АДАМ. Император!
ИМПЕРАТОР. Ну я Император. Что дальше?
АДАМ. Сегодня твоя очередь.
ЛИЛИТ. Да, кстати, сегодня твоя очередь!
ИМПЕРАТОР. А пропустить нельзя? Я что-то плохо себя чувствую…
ЛИЛИТ. Нет, сегодня нельзя…
ИМПЕРАТОР. Одно условие.
ЛИЛИТ. Никаких условий!
ИМПЕРАТОР. Медленно и печально.
ЛИЛИТ. Согласна.
ИМПЕРАТОР. Тогда вперед!
Император и Лилит уходят. Уходит и Адам. Иосиф сидит в кресле. Кажется, что он живой и с нами.
Занавес
Людмила Разумовская
БИОГРАФИЯ
Пьеса в четырех частях
Действующие лица
Дочь
Мать
Отец
Бабка
Отчим
Он
Муж
Эпизодические лица на балу
Часть первая
ДЕТСТВО
Все действующие лица находятся на сцене.
ДОЧЬ. Это моя бабушка. Это мой отец. А это моя мать. Такой была моя семья до четырнадцати лет.
БАБКА (просто). Я давно живу на этом свете. И всего у меня в жизни было и хорошего, и худого, и нельзя сказать, чего было больше, кабы не война. Сгубила она все, проклятая. Вытянула все жилы, иссушила сердце и стали мы как обгорелые головешки. Трех сыновей потеряла я на войне. Да мужа в придачу. А все же оставил Бог младшенького. И хоть вернулся домой калекой, а все — живой… Ну а раз живой, жизнь пошла дальше. Женился, дом поставили, внучка народилась… Весело мне стало, бабке, отошло сердце. И хорошо живем, ладно… А что попивает мой младшенький, так это что ж… (Вздыхает.) Обида ему большая есть, калеченый он войной, обидно ему значит…
МАТЬ (нервно). У меня не было молодости. У нас ни у кого ее не было. Нашу молодость украла война, вши съели, окопы. В семнадцать лет девчонками ушли мы на фронт. Боже мой, что мы знали о войне, о жизни? Что понимали? Ехали на фронт весело, с песнями, как на праздник. А потом нас стали убивать. Всех. Подряд. И, казалось, лучших из нас, самых лучших!.. Столько полегло наших, что у нас обуглились рты и засохли глаза, и мы уже не плакали, а лишь убивали в ответ. О, как мы их убивали! До Берлина!.. Но не только ненавистью мы жили, нет. И шуткой, и песней, и радостью, и любовью. Да, да, любовью. Скольких людей перетасовала война, сколько романов прошло на наших глазах. Как мы любили! И как мы были горды и чисты! Когда Василий Пермяков, красавец, сибиряк, черноволосый и белозубый, с которым у меня была любовь, захотел остаться у меня на ночь перед отправкой на передовую, я сказала ему: «нет»! Хотя он плакал и говорил, что возможно его завтра убьют. Но я сказала ему «нет», и когда я узнала, что через два дня он погиб в атаке под деревней Обуховка, я не раскаялась!
ДОЧЬ (усмехаясь). Мать считает себя гордой, а сама родила меня внебрачно, да еще от однорукого, которого, как говорит, пожалела.
МАТЬ (задумчиво). Да, пожалела… Его я пожалела. Правда, потом я всю жизнь проклинала себя за тогдашнюю свою жалость.
Пауза.
(С тоской.) Добрый он, хороший… Ах, кабы не был он таким добрым, мне б легче было. Может и бросила бы его, ушла… да не могу. Как посмотрю ему в глаза… нет, не могу, реветь хочется, руки целовать.
ОТЕЦ (с тихой улыбкой). Меня Оля спасла. Оглушило меня, ранило. Огонь кругом, одежда на мне загорелась, шрамы вот на всю жизнь остались. А она меня из под огня-то и вынесла. Два километра на себе тащила. В огне, под пулями… Потом госпиталь, отлежался я. Руку отняли, правда. Оля приехала, ходила за мной. И такая она была нежная, ласковая, как… мама. Песни мне пела. Сейчас-то она не поет, не любит, а тогда весь госпиталь ходил ее слушать. И так у нее грустно-пронзительно выходило, что плакали мы… Полюбил я ее тогда. И она… такая ласковая ко мне была, к однорукому… И сказал я себе: вот, брат, коли не согласится женой мне стать, век бобылем проживу, никто мне, кроме нее, не нужен. (Радостно.) А она мне — дочку родила!..
МАТЬ (в отчаянии). Разве могла я ему сказать, что это не его дочь?!.. Лучше умереть!
ДОЧЬ. По правде говоря, я иногда сомневалась, родной ли он мне отец. Мать была красива, она и сейчас еще красива, на нее все смотрят. А он однорукий, жалкий, она его не любит, я знаю. И вот мне иногда казалось, что я вовсе даже и не его дочь, а что мать должно быть кто-то обманул, и тогда отец ее пожалел, и мать согласилась, потому что тот ее бросил. Так я иногда думала, и мне до слез становилось жалко и себя, и отца, потому что мне совсем не хотелось, чтобы он был не родным мне отцом, потому что я его очень люблю. Мама!
