— Вам не стоит это читать.
Спасибо за предупреждение, оно запоздало — я уже зацепилась за первые строки.
О да… вот так неожиданно и узнаешь о себе много нового.
Наша светлость глубоко безнравственна и цинична… развратна… не сказать больше, хотя автор этого текста определенно не стеснялся в выборе слов, описывая то, как весело я провожу время в отсутствие супруга. Ему, бедному, тяжело вдали от устраиваемых мной оргий, в которых принимает участие весь двор. Еще немного, и я поверю, что Кайя сбежал на войну, дабы избежать потери нравственности.
Он — персонаж положительный. О благе народа радеет.
А наша светлость радеть мешает. Отвлекает оргиями. Тратится бездумно на наряды. И вообще живет в роскоши, когда честные люди голодают…
Спокойно, Изольда.
Скушай меду валерьянового. А лучше — пустырникового. Расслабься, вдохни глубоко и прикуси язык. Леди не ругаются матом.
Я сложила бумажку и спрятала в карман.
— Выкиньте, — посоветовал Сержант.
Ну уж нет. Подобными образчиками эпистолярного жанра не разбрасываются. Перечитаем на досуге и подумаем, кто это меня так сильно любит. И ладно бы только меня — список был бы внушителен, — но пасквиль направлен против всех.
Чуется за ним мне этакий призыв к равенству и братству.
А еще закрадывается подозрение, что бумажки эти ходят давненько… Уж не за них ли Кайя типографию сжег? Если так, то правильно сделал.
— Дорогой батюшка, — злость позволила нашей светлости остаться в образе, — скажи-ка, что ты знаешь об этом?
Я продемонстрировала бумажку и получила удовольствие лицезреть другое лицо Магнуса. Честно говоря, с трудом не отшатнулась.
— Свеженькое, — сказал он, пробежавшись по тексту. — Но ничего нового. Слова другие, а смысл тот же. Не бери в голову.
О да, меня тут во всех грехах обвиняют, за исключением разве что каннибализма и некрофилии, а мне в голову не брать?
— Этим занимаюсь я. И Урфин.
— Получается?
— С переменным успехом. Ласточка моя, эти бумажки лишь инструмент. Мы ищем человека, который этот инструмент использует. Этот человек живет в замке. И находится рядом с тобой.
Дядюшка Магнус остановился перед очередным строением, которому суждено было переменить хозяина во имя общественного блага.
— Почему вы так решили?
Магнус ошибается. Тот, кто это писал, желает равенства. А в замке подобная безумная идея никому и в голову не придет.
— Ты невнимательно читала. Заметь, там очень детально описываются твои наряды. И уверяю, стоимость их указана точно. Приводится перечень блюд, которые готовит дворцовая кухня… меню, кстати, недельной давности.
Нет, я не хочу верить…
— Иногда он писал вещи, которые может знать лишь тот, кто видел тебя. А ты, ласточка моя, ведешь довольно замкнутую жизнь.
Еще сказал бы затворническую.
Оргии в келье…
Но до чего же тошно. И страшно. Близкий? Насколько близкий? Тот, с кем я разговариваю. Каждый день или реже. Кого считаю если не другом, то уж во всяком случае приятелем или хотя бы симпатизирующим мне.
Фрейлины. Слуги. Некоторых я знаю по именам. Камеристка, которая по-прежнему держится холодно, стараясь лишний раз не попадаться на глаза.
Охрана.
Сержант. Урфин.
Этак и вправду параноиком стать можно.
— Мы найдем его, — пообещал Магнус, разглядывая особняк. — Но на это потребуется время.
Я не стала спрашивать сколько. Много. Но Магнус не остановится, в этом я совершенно уверена.
— Вы поэтому хотите, чтобы лечебница была большой?
И весь город увидел, что наша светлость не только платьями — боги, я не знала, во что они обходятся! — душу греет.
— Догадливая ласточка.
— Думаете, поможет?
— В какой-то мере…
То есть чуда всенародной любви ждать не стоит? Ладно, я же не ради любви все затевала.
— Умные будут верить тому, что видят, — сказал Сержант, засовывая руки в рукава шинели. — Тот, кто пишет, дает лишь слова. И многие знают, что слова опасны. Глупых больше. Но теперь им будут говорить разное. Появится выбор.
Любить или ненавидеть.
Благодарность человеческая — ненадежная штука. Разве что… мысль пришла в голову неожиданно. Если уж пытаться ее получить, то от тех людей, которые могут быть полезны.
— Скажи, — обратилась я к Сержанту, — в городе много военных?
— Постоянный гарнизон в несколько тысяч. Там есть кому лечить.
Допустим, но это не отменяет права выбора.
— Если отвести крыло… — Особняк предстал передо мной в новом обличье. Я мысленно провела разделительную линию, аккурат меж двух обнаженных дев, поддерживавших над входом гранитную рыбину. — Для тех, кто служит… дому. Солдаты. Командиры. Городская стража. И не только они, но и их семьи. Ведь есть же у людей и жены, и дети, и родители… и хорошо, чтобы лекарства для таких людей продавали дешевле.
Я боялась, что меня не поймут. Но Магнус постучал палкой по кованой решетке, окружавшей особняк, и заметил:
— Пожалуй, это будет правильно… интересно даже будет. Есть у меня знакомый, который хотел бы совесть облегчить благим деянием.
Подозреваю, знакомых у Магнуса хватит на то, чтобы облагодетельствовать весь город.
Их сиятельство не вернулись ни через час, ни через два, ни через три…
За окном стемнело, и Гавин зажег свечи.
Ужинали вдвоем, и где-то это было даже неплохо. Впервые за долгое время Тисса не думала о том, чтобы сидеть в изящной позе, следить за осанкой, руками, каждым сказанным словом, чтобы не есть больше, чем дозволено есть леди.
Холодное мясо подогревали на свечах, хотя Гавин и предлагал воспользоваться спиртовкой, но Тисса не решилась. Живы были еще воспоминания о выплавленных в камне окнах. Мало ли какие у их сиятельства спиртовки…
— А ты совсем не такая, как я думал, — сказал Гавин, облизывая жирные пальцы. Ел он руками, и Тиссу подмывало последовать его примеру. Но она боялась испачкать платье.
Ему и так досталось.
— Какая?
— Злая.
Тисса злая? Почему?
— Ну… ты все время смотришь вот так. — Гавин встал и, вытянув шею, задрал подбородок. И прищурился. Неправда! Ничуть не похоже!
Или похоже?
Лань горделивая или как там было… Тисса фыркнула, представив себя такой и еще с книгой на голове.
— И не улыбаешься никогда. А говоришь, как будто тебе слов жалко.
Он и голос передразнил, причем так, что Тисса, не выдержав, рассмеялась. А ведь леди не хохочут… но здесь не было никого, перед кем надо было притворяться леди.
— Теперь ты мне больше нравишься. — Гавин нарезал яблоки на четвертинки, избавлял их от косточек и, насадив на длинную шпагу, совал в камин. Огонь шипел, глотая горячий сок, а Гавин ловко скидывал опаленное яблоко на блюдо, посыпал сахаром и корицей. — Почему ты не всегда такая, как сейчас?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
