Читаем без скачивания Сказание о Маман-бие - Тулепберген Каипбергенов

Настал день проводов. Тысячи людей собрались на том месте, где сооружались главные ворота города Жа-накента со стороны большой караванной дороги. Встали у ворот есаулы с секирами. Затрубили длинные трубы.

Показался Гаип-хан в окружении братьев, сыновей и есаулов, а с ним поручик Гладышев с толмачом и казаками. Следом ехал Маман-бий, справа от него — Мурат-шейх, слева — Рыскул-бий, сзади — Пулат-есаул, тоже со свитой биев, есаулов и аткосшы, среди них — Избасар-богатырь, двое русских пленных.

На, рослом двугорбом верблюде, покрытом красным ковром, увидели ахуна Ешнияза. Хан кивнул ему, и тот развернул перед собой сияющий белизной бумажный свиток и стал читать певучим голосом, как суры Корана: «Сим направляем благословенной великой царице Елизавете Петровне наше приветствие и всепокорнейшую просьбу… Слово о том, что народ Страны Моря Нижние Каракалпаки изъявляют желание быть в подданстве у великой царицы…»

Слушали затаив дыхание. Ответили долгим шепотом, точно на моленье:

— Маман мудр… Кто на него смотрит косо, да лишится глаз… Кто встанет на пути, да сломает себе шею… Он едет к нашим старым друзьям… Он не даст в обиду наших детей… Пусть возвратится живой-здоровый…

Вдруг в ясном небе прокатился гром, и люди шарахнулись в стороны. Это казаки дали залп из трех ружей.

Зычный голос пронесся над притихшими толпами черных шапок:

— Дорогу откройте!

Толпы расступились, давая дорогу Маману. Он поклонился, встав на стременах, на все четыре стороны, всему народу. Тронулись в путь. Толпы сомкнулись и потекли следом.

А над головами людей, конных и пеших, взметнулась в небо туча птиц из ближнего леса, они снялись с гнезд и понеслись над дорогой Мамана, как в пору больших перелетов. Обычно весной в этих местах все ветры с запада, сегодня дул ветер с востока, провожая Мамана. И лес, и кусты, и травы клонили головы и протягивали руки ему вслед, прощаясь и благословляя.

Долгое время, многие версты тянулись за кавалькадой Мамана толпы всадников, кружась, подобно гигантскому хороводу. Джигиты спешивались и поочередно, бегом, вели в поводу коня Мамана, а также коня Пулат-есаула, а из коляски Гладышева выпрягали коней и толпой, с гиком катили ее непременно в обгон верховых. Джигитовали, пели песни. Казаки стреляли в воздух. И то джигиты, то аксакалы выскакивали вперед и кричали Маману, словно заклинания:

— Надежда уходит с тобой, Маман! Береги нашу надежду!.. Привези нам великий ответ на великую надежду. Маман! Воскреси дружбу… Пусть царица не презирает нашего брата за то, что мы малый народ. Пусть примет наше большое сердце, Маман! Скажи русским: мы друзья их друзьям, враги их врагам…

И лишь под вечер стали редеть толпы, а с вечерней зарей отстали последние советчики и наставники. Маман внимал им, как живой лист внемлет ветру.

Так, в апреле 1743 года, проводили черные шапки своего посла, Мамана, сына Оразан-батыра, к дочери Петра, в надежде обрести мир и кров после вековых скитаний и бедствий.

Пожелаем и мы доброго пути Маман-бию. Доберется ли он до стольного города Санкт-Петербурга на другом конце света, у берегов студеного моря? И вернется ли в будущий город Жанакент близ теплого Арала? С чем вернется?

Часть вторая

1

Что же сталось

С вашим счастьем,

Мои милые?

Двадцать четвертого апреля послы Страны Моря прибыли в Оренбург, или Рубеж-город, на славной реке Яик, в двухстах пятидесяти двух с половиной верстах от Орской крепости.

Оренбург был задуман царем Петром как главные торговые врата на азиатских рубежах России. Того ради был возведен грандиозный гостиный двор — для торговых гостей. Каменный, четырехугольный, он походил на крепость; в длину, по Большой или Губернской улице, — сто четыре сажени с полуаршином, в глубину — девяносто четыре сажени ровно. Двое ворот. Над первыми — церковь, изрядно укрепленная, во имя благовещения пресвятые богородицы, над вторыми — колокольня со знатным куполом. Лавки все — внутрь двора, со сводами и с навесом, каждая — со своим подъемным затвором. Так что торгуй в любую погоду и спи по ночам, обокрасть тебя никак не можно. Всего лавок и амбаров — полтораста. Посреди двора — также каменная таможня о четырех покоях, меж ними — просторный пакгауз с весами. Таможня и лавки крыты жестью, вычернены смолой. Все крепко, надежно, удобно и богато. С такого гостиного двора, веришь, что не уйдешь без прибыли, с лихвой окупив расходы и полавочный сбор.

Не менее внушителен был меновой двор — для торга и мены с азиатскими народами. Он располагался на виду у города, на степном берегу реки Яик. И тут было двое ворот, одни вели к городу, другие — в степь; над городскими — покои начальства, над степными — пограничная таможня. Внутри менового двора стоял особливый азиатский двор, для купцов с востока, со своими двумя воротами и с церковью, также отменного зодчества. А лавок и амбаров здесь, на меновом и азиатском дворах, было еще больше, чем в гостином дворе; без малого, а именно без восьми, пятьсот…

Это строение тоже походило на крепость, и на углах его, которые глядели на степь, установлены были две батареи пушек, но скорей для важности и пущего украшения, чем для воинской службы.

Все лето тут кипел повседневно базар, лишь к осени меновой двор пустел, и азиатские купцы переходили торговать на гостиный двор. А купить, продать, обменять тут можно было и хлеб, и прочий харч, не минуя сахара и самолучшей илецкой соли, и скот любой, и меха, и юфти черные, а паче красные, и ткани, шелка и сукна, и всевозможную утварь, в числе оной — иглу и наперсток, а также котлы, медные и чугунные, и золото и серебро в изделиях и в бухарских, персидских, индейских монетах, и ляпис-лазурь, из коей делается ультрамарин, и иные краски, как-то: кокцениль и индиго, и чудные драгоценные каменья, — все, кроме ружей, пороха да свинца, то бишь военного уклада.

Послы Страны Моря обошли все купецкие дворы и базары, приценились ко всем товарам, испробовав их на ощупь и на зубок. Подивились: зачем на азиатском дворе церковь? Гладышев растолковал: еще при Анне Иоанновне мечети в Оренбурге дозволены: оставайтесь, мол, жить в городе да стройте себе мечеть, как в Казани да Астрахани. Объявлены и другие многие льготы. Все они согласно завету Петра. И добавил Гладышев, что по капитальности и масштабу, а также в рассуждении хорошества, оренбургским дворам для купечества нет равных по всей России, ни в Уфе, ни в Нижнем Новгороде, ни даже в столицах.

Маман сказал:

— Этот великий город — не для войны, для торговли.

И с ним согласились.

Нежданная встреча… Пожалуй, для Мамана она была всего интересней в Оренбурге. На гостином дворе из своей лавки окликнул Мамана не кто иной, как Бородин.

Обнялись. Долго не могли сказать друг другу ни слова, оба — со слезами на глазах. Узнав, куда и с чем послан Маман, Бородин почесал бороду, словно бы озадаченный.

— А ты поматерел, однако, и телом, и духом. Аи да мы! Дозвольте вас проздравить.

— Это вы меня научили якшаться с русскими, Бо-родин-ага… — сказал Маман, улыбаясь сквозь слезы.

— А я так разумею, — возразил Бородин, — и смех-то весь в том, что и ты меня учил якшаться с русскими. Был я купец шалый… мечтал судьбу обставить один на один… а ноне и мой риск, как и твой, при деле и при догляде казенном. Мне доход, и казне расчет. Так ли, ваше благородие? — окликнул Бородин Гладышева. — Здорово, ваше благородие!

— Здравия желаю, Кузьма Яковлевич, — ответил Гладышев весело.

Тогда и я вас поздравляю, — сказал Маман.

Маман давно уже догадывался, что поручик Гладышев не прочь бы прибрать к рукам этого рискового, но башковитого и многоопытного человека. Что же, сошлись наконец их пути? Сплелись воедино нужды купца и солдата? Маману дорого было, что его друзья, такие разные, сдружились и что связала их троих общая наука, общая нужда.

Бородин вдруг насупился, крякнул.

— А касаемо твоего занятия… убей меня, брат, не даст он тебе ходу… Не дурей он тебя, а сильней намного. Ты горяч, он памятлив. Что меж вами прежде было, то цветочки, а ты вон собрался по ягодки.

Кто такой о н, все поняли: конечно, хан Абулхаир. Послы закивали, Гладышев поморщился:

— Ну, ну, не каркай, Яковлич.

— Помилуй бог, — ответил Бородин. — Мы и с теми и с этими — из ладони в ладонь — сеять да жать. Мне меж ихнего брата не разбой, а всяческое умирение надобно.

— Так точно, — сказал Гладышев, протяжно вздохнув.

Понятное дело, звал Бородин Мамана на чарку вина, чай-сахар, к себе, в дом, на купецкой слободе. Перебрался, стало быть, непоседа с чадами и домочадцами из Уфы в Оренбург, поближе к своей Индии… Хотелось ему показать Маману сыновей, а сыновьям — Мамана. Но гостить послам было недосуг. Торжества кончились, начались труды.