Читаем без скачивания Сказание о Маман-бие - Тулепберген Каипбергенов

Тотчас по прибытии в Оренбург поручик Гладышев доложил наместнику Неплюеву:

— Принимали меня с радостью. Содержали у себя со всяким удовольствием… Я польщен.

Неплюев обнял Гладышева.

— Любезнейший Дмитрий Алексеевич… Сколько мы не виделись? Более полугода. С минувшего сентября! Побаивались мы за вас. Сердечно рад, что мы живы-здоровы.

— Не скрою, — заметил Гладышев, покусывая ус, — на пути сюда, идучи через владения хана Абулхаира, я изрядно струхнул. Ханские нукеры провожали нас двое суток, а на прощанье освистали, выбранив непотребно.

— Именно-с, — сказал Неплюев. — Если бы Абулхаир хоть в малой доле поверил в успех посольства, он перебил бы его у вас на глазах. И вам досталось бы заодно, как я мыслю себе.

— Не исключено.

— Хан руководствуется презреньем к черным шапкам, в чем, к сожалению, не одинок. Нашей Коллегии иностранных дел по-прежнему угодно видеть каракалпаков токмо из-под руки хана Малой Орды. Правду сказать, и я обуреваем оным неверием…

— Я верю, ваше превосходительство.

— Вы идеалист, Гладышев. А в сих материях просчитывались — не нам чета — светлейшие головы, любимцы Петра. Впрочем, не хочу обескураживать. Езжайте с послами и возвращайтесь штабс-капитаном», тогда и я буду польщен.

— Слушаюсь.

Еще наместнику было доложено, что каракалпаки давно готовы послать караван — до трех тысяч купцов! Подобрались товары, назрел интерес. Боятся, однако, — разграбит Абулхаир. Неплюев сказал Гладышеву:

— А вот это — наиглавнейший, самоважнейший довод… в пользу каракалпаков. Капитал держать под спудом — противно делу и проку государственному.

Клятвенные письма Неплюев одобрил. Но держать сына Мурат-шейха аманатом не согласился. Сказал, что нет нужды. Лучше включить его в посольство. Так и сделали, и стало с Маманом, Пулат-есаулом, двумя сыновьями шейха и еще четырьмя биями — восьмеро. Не много ли? В самый раз. Посла, как лису, красит пышный хвост, а велик почет не живет без хлопот.

Подарки двору Неплюев также одобрил. Маман вез бобровые и барсовые шкуры и одну тигровую, добытую в сырдарьинских тугаях и выделанную отменно — с оскаленной пастью и янтарными глазами; янтарь уральский, выменян у яицких казаков.

Пожалуй, одно было огорчительно: тайный советник не отпустил от себя Мансура Дельного. Мансуру хотелось в столицу, и он обронил слезу досады, провожая Гладышева и Мамана…

2

Невеселый возвращался Аманлык в родные края после проводов послов. Ехал один и чувствовал себя сиротливо.

Шла весна, пора воскрешения всего земного, цветения жизни, пора любви. Как бы ни была голодна, сурова, печальна зима, кто не вздохнет с надеждой при дуновении вешнего ветра! А нынешняя весна была для черных шапок порой великих надежд. Давно ли безудержно ликовали джигиты, провожая Мамана? Люди словно грезили наяву. Пели любимые песни да и говорили нараспев, стихами о самом сокровенном. У всех развязались языки, растворились души. Не отставал от других и Аманлык: мечтал и мудрствовал, балагурил и смеялся, глядел вперед, туда, куда и Маман. И вот пришел час — проститься с ним и оглянуться назад. Беспокойная была эта оглядка. Дорога домой казалась куда длинней, чем из дому. И куда скучней… Возвращались недружно, с понурыми спинами, унылыми лицами. Разбредались в разные стороны, не прощаясь, как чужие. И многие спрашивали себя, подобно Аманлыку: что-то будет без Мамана?

Уже на виду у Сырдарьи выскочил на дорогу волк, видать бешеный, оскалился, роняя из пасти комья вспененной слюны, и кинулся назад, в кусты. Конь шарахнулся от него, а Аманлык и не заметил, как выговорил невольно, вместо обычного «о аллах!..» — «о Маман!». Заметив же, засмеялся невесело.

Неподалеку от места, где строился Жанакент, объезжая заросли камыша, Аманлык столкнулся лицом к лицу с всадником, которого трудно было не узнать, лучше не встречать; походил он в седле на котел с торчащей вверх деревянной мешалкой. Оба испугались, Аманлык — того, что встретил Гаип-хана, а хан — того, что остался без своей свиты; был на охоте, пустился искать пропавшего ловчего сокола, заплутался в камышах. Ты кто? Зачем? — вскрикнул великий правитель, приникая к холке красавца коня, ибо великим правителям на роду написано бояться даже родных сыновей. Потом хан узнал Аманлыка и закричал голосом пронзительным, как у чайки:- И-и… молодой супруг! Люби, люби… свою жену, пока ее хахаль в отъезде. Неско-оро вернется.

Аманлык онемел от обиды и от еще не испытанной чести — впервые в жизни сам хан с ним заговорил. Надо бы бежать без оглядки, да нешто посмеешь? Конь выручил Аманлыка — навострил уши на шорох в кустах. Похоже, что там билась крупная птица. Аманлык послал туда коня, но усталый конь не пошел с дороги, как его ни пришпоривали, как ни понукали. Аманлык спешился, полез в кусты и вскоре увидел ханского сокола, — зацепился, бедняга, за сучок тесемкой, привязанной к лапе, и уже повис на этой тесемке, с разинутым, точно в жару, клювом. Аманлык принес птицу хану и тут же заслужил его похвалу и благодарность:

— А что? Ты-то мне и нужен. Будешь при мне дураком…

Хан поскакал на лай собак. Аманлык потрусил следом.

Несколько дней, пока длилась охота, Гаип-хан не отпускал от себя Аманлыка и то и дело принимался допытываться у него под язвительный смех султанов и есаулов: а что же, калым был со скидкой или, наоборот, с надбавкой? И как же Маман благословлял молодых на свадебном тое? И чему же учил на прощанье?

Делать нечего. Назначит хан собакой — будешь собакой, назначит шутом — будешь шутом. Тщетно пытался Аманлык напомнить, в какую даль и в какую высь послан Маман всем народом, ради общего блага…

— Послан? А ты не рад? — спрашивал хан, осклабясь. — Ты ему слуга, я господин, а у нас обоих — гора с плеч!

Холодок бежал по спине Аманлыка от этакой откровенности.

Лишь слугам он не спускал насмешек, отлаивался, как умел, и ханские холуи обещались ему:

— Измордуем, как только хан тебя отпустит.

А наслушался, насмотрелся Аманлык за несколько дней при хане такого, что страх подумать, срам сказать.

Приезжали к хану бии разных родов, как к колодцу с водой, а уезжали, как если бы находили в колодце рассол.

Запомнилось Аманлыку, как явился Рыскул-бий. Глава рода кунградцев, теребя бороду, белую, как перо лебедя, стоял согбенный, подавленный, а Гаип-хан, слушая вполуха, забавлялся с щенками, дразнил их кусками сырого мяса, мазал им носы кровью.

Насколько Аманлык мог понять, Рыскул-бий жаловался. Как же теперь быть, хан наш? Старец не называл имени, но ясно было, что теперь означает — без Мамана. Старец сетовал на своих: отбиваются от рук, забирают опять волю мастера козней, притихшие было накануне, понимай — при Мамане. Так же Байкошкар-бий и его сынок Есенгельды…

— А ты никак с луны свалился, бий наш? — перебил Гаип-хан, отряхивая измазанные кровью руки. — Что же, тебе, как щенку, разжевывать мясо да в рот класть? А может, как старому кобелю, уж и нечем тебе раскусить кость, которую хозяин подкидывает? Подкидывает, любя!.. — добавил хан и полез к старцу обниматься.

Так поступал он всегда и со всеми: укусив, обнимал, а обняв, кусал.

Рыскул-бий отстранился брезгливо:

— Руки помойте…

Гаип-хан разахался в ответ с фальшивой горячностью:

— Неужто простил, все простил? И кому, господи? Кровному обидчику! Забыл, как тебя топтал русский офицер? По чьему наущению? Всем старшинам руку жал, казаки — ружейную честь отдавали. Тебе одному — нет. Забыл? Да что далеко ходить! В посольстве Мамана — половина из рода ябинцев. Почему? Одних сыновей Мурат-шейха — двое родных, третий приемный… Кто там из твоего рода?

— Сагындык-богатырь.

— И того держат в черном теле… Вон свидетель. Спроси его сам. Соврет — башку с этого шельмеца сниму. — Хан ткнул нагайкой в сторону Аманлыка.

Рыскул-бий подозвал Аманлыка с усмешкой, которая говорила, что старик понимает; конечно, этот шельмец соврет со страха перед ханом.

Провожал Мамана? — спросил Рыскул-бий.

— Да, бий-отец, пока он сам не отослал нас домой. Конь у меня молодой, слабоват. Я и отстал от товарищей.

— Ну, а как лошадка у нашего Сагындыка? Лошадка Сагындыка была всем известна, впору

всаднику, богатырская, выносливая, как верблюд. Аманлык замялся:

— Не знаю, как сказать. Шла, шла… шла, шла…

— И сдохла? — подсказал насмешливо Рыскул-бий. Аманлык с готовностью кивнул. — От огорченья за хозяина? — Аманлык кивнул еще охотней, с усердием бесстрашным, хотя дрожал с ног до головы.

Плоские скулы Гаип-хана побагровели до черноты. Не находя слов, он заплясал на коротеньких ножках, отшвырнул подвернувшегося под пинок щенка, тот заверещал.

— Не тревожьте себя, хан наш, нет нужды, — сказал Рыскул-бий холодно-любезно. — Ладно, уезжаю… Остаюсь на том же месте, меж двух огней… Ведь вот чудеса: Маман меня будто омолодил, вы разом состарили. Что ж! Будем мстить роду Мамана, если вам это угодно.