Читаем без скачивания Тамбовский волк - Виктор Юнак

Антонов понял, что Россия, новая Россия, несамодержавная, тяжело заболела. Если страна начала брать в заложники собственный народ, значит, болезнь будет очень тяжёлой и практически неизлечимой, если не нейтрализовать в самом зародыше вирус этой болезни. Он полез в карман кожаного пиджака за папиросами и наткнулся на какой-то листок, сложенный несколько раз. Вытащил его из кармана, глянул — это был тот самый экстренный бюллетень уездной Чека по борьбе с контрреволюцией. Антонов поднял глаза, посмотрел сначала на Сокольского, затем на других членов президиума, в зал. С трибуны выступал уже какой-то другой оратор, говорил всё те же пламенные слова, клеймил врагов революции, призывал к красному террору. Представитель тамбовской Чека уже сидел на стуле в президиуме рядом с председателем Кирсановской уездной чрезвычайной комиссии.

Антонов неспешно, стараясь не шуршать, развернул бюллетень и стал читать.

"... Товарищи! Нас бьют по одной щеке, мы это возвращаем сторицей и даём удар по всей физиономии. Произведена противозаразная прививка, т.е. красный террор... Прививка эта сделана по всей России, в частности, в Кирсанове, где на убийство тов. Урицкого и ранение т. Ленина ответили расстрелом буржуазных элементов и контрреволюционеров Сёмина Леонтия Павловича, Корнилова Ильи Николаевича, Забродиной Амалии Фоминичны, Степанова Святослава Кондратьевича... И если ещё будет попытка покушения на наших вождей революции и вообще работников, стоящих на ответственных постах из коммунистов, то жестокость проявится в ещё худшем виде... Мы должны ответить на удар — ударом в десять раз сильнее..."

И вдруг, не дочитав до конца, Антонов снова переключился на фамилии расстрелянных людей. Кровь прилила к вискам. Корнилов Илья Николаевич! Это же один из лучших его людей. Они же с ним не одного бандита поймали. Да, Корнилов бывший подпоручик царской армии, бывший меньшевик. Но он полностью перешёл на сторону советов. В конце концов, он же служил в органах советской милиции. Только теперь Антонов понял, куда исчез Корнилов два дня назад. Его всё не могли найти ни дома, ни на работе, ни в городе вообще. А он уже несколько дней, как расстрелян. Без суда и следствия! И даже ему, начальнику Кирсановской милиции, о том не сообщили. Значит, тоже не доверяют. А возможно, и он сам уже находится в расстрельных списках Чека.

От такого предположения Антонов вздрогнул, автоматически повернул голову в сторону сидевших недалеко от него чекистов. Те, словно почувствовали его взгляд, тоже повернули голову к нему. Вслед за этим тамбовский чекист о чём-то спросил у кирсановского (может быть, о том, что за человек этот Антонов, начальник милиции). Антонов тут же глянул на Сокольского, который встал со своего места и прошёл к трибуне. "Завтра же возьму отпуск и скроюсь. Пора начинать действовать, не то будет поздно", — Антонов больше думал о своём, нежели слушал оратора.

— Товарищи! Мы здесь выслушали нескольких ораторов и поняли, что всё единодушно поддерживают требование вождей нашего государства и руководителей партии коммунистов о том, что в советской стране необходимо ввести красный террор. Да, наш террор вынужден, но это террор не Чека, как многие могут подумать, а рабочего класса. А значит, и проводить его нужно по-пролетарски беспощадно. У буржуазной змеи должно быть с корнем вырвано жало, а если нужно, и разодрана жадная пасть, вспорота жирная утроба. У саботирующей, лгущей, предательски прикидывающейся сочувствующей внеклассовой интеллигентской спекулянтщины и спекулянтской интеллигенции должна быть сорвана маска. Для нас нет и не может быть старых устоев морали и гуманности, выдуманных буржуазией для угнетения и эксплуатации низших классов... Если для утверждения пролетарской диктатуры во всём мире нам необходимо уничтожить всех слуг царизма и капитала, то мы перед этим не остановимся и с честью выполним задачу, возложенную на нас Революцией.

Речь прервали бурные аплодисменты, но Сокольский поднял руку, желая на едином вдохновении закончить своё выступление.

— Я думаю, что пришло время лозунг "Вся власть советам!" заменить на лозунг "Вся власть чрезвычайкам!". Все чрезвычайные комиссии, железнодорожные, транспортные, фронтовые, всякого рода военно-полевые и военно-революционные трибуналы должны объединить свои усилия для осуществления красного террора. И земля задрожит от рабоче-крестьянского гнева, товарищи!

Таким словам зааплодировали даже чекисты. А Сокольский, явно удовлетворённый своим выступлением, пригладил ладонями волосы, поправил очки и сел на своё место. Антонов окончательно убедился, что он совершенно чужой на этом валтасаровом пиру. Он едва дождался окончания совещания.

39

Близость с Лизой произошла у Антонова как-то незаметно, обыденно.

Полдня Антонов находился в шоке от услышанного и прочитанного. Его затаённые чувства неприятия творимого большевиками беспредела окончательно вырвались наружу. Прикрываясь рабочими и крестьянскими лозунгами, они, на самом деле преследовали только свои, властные цели и амбиции. Им важна была власть сама по себе, и ни о каких рабочих и крестьянах они даже и не думали. Особенно о крестьянах, которых практически задушили продотряды, изымавшие мало-мальские излишки. И тревога мужика Федотова, которого Антонов встретил по пути в Чека, была тревогой всего крестьянства. И надежда на то, что после Ленина придёт другой, менее злой правитель, была весьма призрачной.

Единственным человеком, с которым Антонов мог безбоязненно поделиться этими своим мыслями, если не считать брата, была как раз Лизавета. Она весь вечер не отставала от него, пытаясь выбить признание, что же с ним произошло после возвращения. Он долго ругался на неё, выгонял из кабинета, но она настаивала на своём. Он плюнул на неё и уже в десятом часу вечера отправился домой. Она последовала за ним. И лишь в доме, несколько расслабившись, выпив стакан водки, он подошёл к Лизе, обнял её за плечи и посмотрел в глаза. Она выдержала взгляд. Затем губы их постепенно сблизились и, наконец, слились в страстном поцелуе. Потом они оказались в постели. И лишь глубокой ночью, устав от дневных переживаний и любовных утех, Антонов, повернувшись на спину, решился рассказать Лизе о том, что он услышал и увидел днём.

Внимательно выслушав, не перебивая Александра, Лизавета некоторое время молчала, затем повернулась к нему, приподнявшись на локте.

— Что же будет, Саша? И с нами, и с Россией?

— Не знаю, — всё так же, лёжа на спине и глядя в потолок, ответил Антонов. — Я чувствую здесь явный умысел большевиков расправиться со всеми партиями. Потому они и навешали собак на всех, даже на нас, своих союзников, левых эсеров.

— Но нужно же что-то делать?

Антонов минуту молчал, не то собираясь с мыслями, не то решаясь на признание Лизе. Ведь дальше темнить было бесполезно.

— Я словно чувствовал всё это. Написал заявление о предоставлении мне отпуска, и мне его подписали. Так что сегодня я отработал последний день и завтра же поеду в Тамбов в губком нашей партии за инструкциями. А потом... — он повернулся к Лизе. — А потом я уйду в леса, Лиза. Я поначалу возражал против инициативы ЦК и лично Спиридоновой начать вооружённую борьбу с большевиками. Надеялся на то, что кровопролития удастся избежать, хотя и подчинился решению Центрального комитета. Но теперь я понял, что Спиридонова была права. Теперь я начинаю свою борьбу с большевиками. Крестьяне — это главная сила в России. С их помощью мы должны сломать хребет большевикам. Ты... пойдёшь со мной... в леса?

Лизавета с любовью посмотрела на Антонова, провела ладонью по его волосам.

— Зачем ты меня об этом спрашиваешь, Саша? Даже если бы ты сказал мне, что пойдёшь на костёр за свободу России, я, не задумываясь, пошла бы за тобой.

40

Лишь после того, как Сокольский подписал Антонову заявление об отпуске, до него дошло, какую ошибку, возможно, ужасную, он совершил. Тамбов требовал беспощадной расправы над эсерами. Особенно, над эсерами, наделёнными теми или иными властными функциями. А тут эсером был целый начальник уездной милиции. Но сделанного — не воротишь. Наведались к Антонову домой, но там оказался лишь его младший брат, даже не знавший, что Александр ушёл в отпуск. Оставалось надеяться на то, что всегда осторожный Антонов ничего не заподозрит и вскоре вернётся домой.

Однако обстоятельства вынудили власти всё-таки инициировать поиск Антонова.

Назначенному всего лишь неделю назад председателем уездной чрезвычайной комиссии Меньшову несказанно повезло — чекистская агентура обнаружила в подъезде одного из домов весьма интересный портфель. Как он оказался утерянным, узнать было не суждено, но его содержимое заставило Меньшова едва ли не танцевать в своём кабинете: среди массы важных, не очень важных, а иногда и просто пустых документов оказалась секретная переписка эсеровских представителей (и кирсановских между собою, и кирсановских с тамбовскими, было даже одно письмо, отпечатанное на бланке ЦК ПСР), в которой говорилось о подготовке к разгрому уездного совета, о плановом терроре на ответственных работников уезда и тому подобное. Причём, одно письмо было подписано лично Антоновым. В нём начальник уездной милиции уверял заговорщиков, что вся уездная милиция будет поголовно на их стороне.