Как же без романа? Обязательно напишите.
— Я бы и написал, — нерешительно возразил я, — но вот Петров находит, что я и так пишу большие вещи, Петров говорит, что теперь время миниатюр в сорок строк.
— Ваш Петров осел.
И если бы мой собеседник был моложе и если бы один глаз у него был подбит — в нем без труда можно было бы узнать мальчишку — критика, который советовал мне бросать камушек с закрытыми глазами.
Этот странный мальчишка день — деньской торчит около меня и мешает мне работать.
— Ты что пишешь — то? — спрашивает он, глядя через плечо и щуря подбитый глаз.
— Рассказ.
— И глупо. Пьесу нужно писать, а не рассказ.
Я уверен, что, если бы я отложил в сторону рассказ и начал писать пьесу, он снова ввязался бы в мою работу.
— Что ты делаешь?
— Пьесу пишу.
— Брось ее. Отчего бы тебе не написать повести из фабричного быта?
Если бы я ответил ему категорически:
— Не желаю.
Он тут же вздул бы меня.
И вот я отмалчиваюсь, а мальчишка бегает за мной и все советует:
— Пиши политические памфлеты! Отчего бы тебе не попробовать написать стихи? Мне кажется, тебе бы должны удаваться пародии!
Мы с ним никогда не поймем друг друга.
Я до самой своей смерти не прощу ему случая с моим рассказом «Праведник». Однажды, будучи в хорошем веселом настроении, я написал юмористический рассказ: хозяин дома восхищается прямолинейностью и откровенностью гостя, который много терпел за эти качества; хозяин преклоняется перед гостем, превозносит его, а гость, улучив минуту, набрасывается на хозяина и начинает обличать и разносить его с такой прямолинейностью, что для хозяина остается только один выход — выбросить моралиста — гостя за дверь.
Написав это, я был уверен, что написал презабавный юмористический рассказ. Но мальчишка с затекшим глазом не дремал. Он наткнулся на этот рассказ и написал о нем следующее:
— «Глубокая безысходная трагедия разыгрывается на протяжении нескольких страниц этого рассказа. Сердце щемит, когда подумаешь, сколько приходится вытерпеть человеку, ратующему за правду, как встречает этого пророка тупой косный индивидуум, шкура которого зачерствела и сердце превратилось в камень. Глубокий пессимизм автора и безотрадность всей вещи доказывает, что молодой писатель вступил на какой — то новый путь — путь беспросветного отчаяния. Со своей стороны мы приветствуем этот переход — от пустеньких смешных рассказов до подлинного произведения серьезного искусства. Влияния Чехова не чувствуется».
Попробовал бы я, по совету мальчишки с затекшим глазом, вступить на этот путь «бросания камнями с закрытыми глазами»! Читатель немедленно набросился бы на меня и поступил бы со мной по примеру кухарки квартиранта и того случайного господина, который так любил доставлять себе бесплатное удовольствие — колотить беззащитных детей.
А мальчишка с затекшим глазом стоял бы около, терпеливо перенес бы все доставшиеся мне побои, делая вид, что это не он заварил всю кашу, и, пожалуй, после всех — добил бы меня окончательно.
РАССКАЗЫ (ЮМОРИСТИЧЕСКИЕ)
КНИГА ТРЕТЬЯ (1911)
ДЕБЮТАНТ
ШАРЖ
Некоторые болезни требуют героических средств
I
Все несчастье в том, что я очень мягок и добросердечен. У меня никогда не хватает духу прямо сказать дураку что он глуп, или осадить нахала, когда он этого заслуживает…
В качестве театрального режиссера, я бы хотел для себя более твердости и прямизны в обращении с людьми. Но раз у меня этого нет — я избираю другие пути…
Вчера, после репетиции, в мой кабинет ввалился какой — то грузный бородатый человек и, ни слова не говоря, плюхнулся в кресло около моего стола.
— Вы, что ли, режиссер? — кивнул он на меня лохматой головой.
Я поспешил удовлетворить его любопытство.
— Вам, вероятно, нужны способные, талантливые артисты.
Дружеское подмигивание глазом, последовавшее за этим вопросом, пробило брешь в сухой официальности нашей беседы, и я, хлопнувши его по коленке, игриво ответил:
— Голубушка!! Кому и когда они не нужны?!
Он встал, заложил одну руку за борт сюртука, а другой элегантно взъерошил себе волосы.
— В таком случае, как я вам нравлюсь?
Бросив на него беглый взгляд, я без всякого колебания поспешил сказать, что лично против него — ничего не имею.
— Вот видите!.. Я, может быть, рожден этим… как его!.. Тамберликом, а мне приходится служить бухгалтером кирпичного завода.
Выраженное мною горькое сожаление и опасение, что подобные ужасные случаи, вероятно, — не единичны, — заставили его ободриться.
— Знаете, вы, кажется мне, человек понимающий… Сколько бы вы могли дать мне жалованья, а?..
Головокружительная быстрота, с которой посетитель перескочил к материальной стороне предполагаемой сделки, немного испугала меня, и я вкрадчиво заметил:
— Но я, простите… не знаю ваших способностей!.. Если бы дать вам дебют.
— Натурально! Но я в себе не сомневаюсь. А скажите… 400–500 рублей в месяц не показались бы вам высоким жалованьем?
Я незаметно улыбнулся и сказал:
— Это? Да это гроши! Если дело сладится, я вам, может быть, ухитрюсь дать и больше… Вы где же играли раньше?
— Вы Помидоровых знаете? Нет? Удивительно! Я у них два раза играл на любительских спектаклях!! Успех колоссальный!!! Один раз я играл «На пороге великих событий», а другой — «Простодушная и ветреная».
— Это, кажется, хорошие пьесы, — осторожно заметил я, делая над собой гигантские усилия, чтобы сохранить серьезный деловой вид. — Итак, чтобы не откладывать в долгий ящик, приходите завтра в театр. По случаю воскресного дня у нас идет дневной спектакль, и если вы придете около часу, то, может быть, я дам вам роль. Я думаю, что, с вашими способностями, вы сумеете сыграть без репетиции, под суфлера.
— О — о, помилуйте! Для человека способного репетиция только и является теми кандалами, которые сковывают полет его свободного творчества! Не правда ли?..
— Вы рассуждаете, как Гаррик!
Потолковавши о подробностях, мы расстались, очень довольные друг другом.
Весь вечер я был в великолепном настроении, и за ужином, среди своих мыслей, неожиданно расхохотался.
II
Воскресенье. Час пополудни. Вследствие страшной духоты июльского дня, все мы ходим, как разваренные. Полусонные, задыхающиеся от жары артисты лениво перебраниваются в своих уборных. Железная крыша и стены театра накалены так, что в некоторых местах больно притронуться.
Бухгалтер кирпичного завода был аккуратен, как всякий бухгалтер, и появился смущенный, но счастливый, ровно в час. Я едва узнал его, потому что усы и борода были сбриты и даже волосы на голове коротко острижены.
— Для удобства, в смысле парика, — пояснил он мне после.
В руках
