Зря она это сказала. При упоминании оборотня глаза девчонки мгновенно просохли и округлились, а у Флавия вид сделался и вовсе обреченный.
— Оборотень там, в деревне, — мальчишка дрожащим пальцем показал на Голубой Ключ, а у Гарди будто все в груди оборвалось.
— Теперь и мне пора, — пробормотала она. Дети были только рады, что потеряли ее внимание. Через секунду их скрыла густая листва, но издалека послышался голос Флавия, который мог ей, конечно, и примерещиться.
— Извини меня, Гарди, я был не с ними.
Казалось, мальчишка сказал это себе, вовсе не рассчитывая, чтобы его услышали, но у Гарди был острый слух. Какое-то мгновение она колебалась, вернуть ли Флавия назад, чтобы тщательно расспросить, или бежать в деревню. Победило второе — ей нужно было быть там, с оборотнем, и немедленно.
Гарди умела бегать быстро. Но в ту ночь она бежала так, будто вместо ног у нее были крылья. Сразу перестали волновать и звенящие комары, и духота, разлившаяся в темноте, будто забродившие сливки, и сделка с Сальвией, которая могла и не состояться. Сельская дорога пахла привычно — пылью, травами и навозом, над головой мельтешили бестолковые звезды, подглядывающие за ней из-за листвы, не было слышно ни криков, ни просто голосов — одни совы ухали где-то в ветвях. А может, то были не совы, а нечисть, под стать оборотню, который был сейчас где-то там в Голубом Ключе, совсем один, и с ним наверняка произошло несчастье. Беда случилась недавно, но ее едва уловимое зловоние уже начинало отравлять воздух.
Деревня спала. Гарди знала, что та же Хризелла любила засиживаться за картами и вином глубоко за полночь, но окна в домах зияли темнотой, а самым темным был силуэт мызы, ее нового дома, успевшего стать родным. И хотя Кир мог просто не зажигать свет, как он частенько делал, то ли экономя свечи и лампы, то ли из особой любви к темноте, но Гарди чувствовала, что его там нет. Наконец, дорога вывернула к реке, и стало понятно, почему жена лавочника отослала детей в соседнюю деревню. Вероятно, так же поступили и другие женщины селения. На холме у каменной башни, которая выполняла функции и церкви, и почты, и администрации, виднелись десятки огней. То были факелы, и их вид вселял тревогу. Голубой Ключ собрался на какое-то важное собрание, хотя вчера вечером, когда Гарди заходила к Титу в лавку, на доске объявления ни о чем таком не сообщалось. А раз жители отослали отпрысков, значит, происходило там что-то не для детских глаз. Гарди с надеждой было подумала, что, может, люди решили сместить старосту и выбрать нового, но тут дорога вильнула к решетке мызы, и она остановилась, как вкопанная. Вообще-то Гарди собиралась усадьбу Алисии пробежать, чтобы скорее узнать, что там обсуждают селяне, но вид вырванных с петель дверей заставил ее изменить намерение.
Столбы ворот уцелели — то были каменные исполины, неизвестно откуда привезенные и непонятно как установленные. Такого камня поблизости нигде не встречалось. С ним и сделать ничего не смогли, даже зарубок топора, виднеющихся на кустарниках и прутьях решетки, заметно не было.
Усадьбу разорили давно, вероятно, еще днем, когда она сидела в офисе Сальвии и мучилась разговорами вежливости. В поломанный и изрубленный сад вернулись птицы, которые с радостью копошились в обнаженной древесине и срубленных ветках, доставая растерянных насекомых, не ожидавших такой засады. Не ожидала ее и Гарди. Она прошла по все еще заросшей дорожке вглубь, таращась в темноту и молча хлопая ресницами, когда скудный свет звезд и отгрызенного месяца падал на истоптанные клумбы, вырванные с корнем цветы и вывороченные бордюры. По саду прошлись, как по врагу. Человеческая злоба уничтожила не только растительность, но пролилась и на землю, на которой остались глубокие, рваные следы, будто по ней били лопатами.
Подойдя к дому, Гарди долго рассматривала зазубрины, оставшиеся на двери от ударов топора, и выбитые стекла первого этажа. Заглянув в одно из них, она поняла, что вандалы в сам дом лезть побоялись. Дверь в комнату Алисии была заперта, вазы с полевыми цветами, которые каждый день охапками приносил Кир, не разбиты, плетеные циновки на полу — тоже от Кира, не тронуты. То ли дурная слава дома отпугнула, то ли крысы опять шуршали слишком громко.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Зато территория вокруг мызы была разорена полностью. Оттого удивительным казался куст аквилегий, вероятно, незамеченный вандалами, который, благодаря стараниям Кира, густо разросся у крыльца. Цветы-башмачки испуганно темнели в сумраке ночи, прячась за обломками перил.
Сердце глухо стукнуло, когда Гарди заметила широкую, вытоптанную полосу, ведущую за левое крыло дома. Там находились виноградники и теплицы. Теплицы с розами, которые она каким-то чудом умудрилась продать Сальвии. Она знала, что увидит, еще задолго до того, как повернула за угол дома. Ведь такую же картину ей однажды пришлось повидать на болотах, за кладбищем. Почему-то она была уверена, что плохое не любит повторений, что беды предпочитают разнообразие, но в ее случае все произошло в точности до малейших деталей. Бандиты не только выбили стекла теплиц, но раскрошили их уже на земле, топча сапогами, будто опасаясь, что Гарди с Киром смогут вставить их обратно. Остов оранжерей был прочнее, чем тот, что Кир соорудил на болотах, и конструкцию не смогли разломать полностью. Однако она все равно уже была никуда не годной — каркас выгнут дугой, поперечные балки сорваны, а деревянные части порублены. От грядок же не осталось и следа, не говоря уже о розах, которые там когда-то росли. Было видно, что именно теплицы являлись основной целью. Земля из грядок разбросана по саду, ящики порублены, бочки с водой опрокинуты и разбиты.
Сами розы исчезли без остатка. Вандализм и разбой плавно перешли в воровство, потому что бандиты не смогли хладнокровно уничтожить тысячу кронов. На земле еще остались следы копыт и телеги, на которых увозили цветы.
Какое-то время Гарди молча глядела на руины сада и развалины теплиц, пытаясь вызвать в душе хоть чуточку эмоций. Странное спокойствие охватило ее с того момента, как она переступила через сорванные ворота. Где-то в глубине души, словно птица в клетке, бился незаданный вопрос, который она никак не могла себе задать.
Оцепенение закончилось в тот момент, когда ее взгляд упал на колодец, с которого сбили декоративную, резную крышу. Кто-то оторвал от ведра цепь, которая безжизненно обвивалась вокруг яблони с отрубленной верхушкой. Именно эта цепь помогла Гарди прийти в себя, выдохнуть воздух, вдохнуть новый и, наконец, спросить себя: где Кир?
Воображение нарисовало тысячи картин, где ведьмин сын лежал с разбитой головой где-нибудь среди разоренных грядок, но Гарди заставила себя действовать последовательно. Забежала в дом, нашла лампу ракушечника, с облегчением отметив, что она рабочая и хорошо светит, тщательно обошла все комнаты, даже заглянула на чердак, но не нашла никого — даже крыс. Усадьба была пуста, не шуршала, не скрипела и вообще не издавала никаких звуков. Она была похожа на больного, который все-таки умер.
Не оказалось Кира и в саду. Гарди чувствовала, что делает что-то не так, пока снова не увидела цепь, тускло мерцающую в свете луны. А потом до нее донеслись голоса селян, и звучали они злобно и кровожадно.
Я хотела перемен, но не таких быстрых и не столь кардинальных, думала Гарди, направляясь трусцой к людям. Она сошла с дороги и держалась заросших высоких травой обочин интуитивно, на всякий случай. В другое время в голову бы постоянно лезли мысли о змеях и гадах, населявших поля и луговины, но сейчас ее занимало одно — нужно успеть. Совсем недавно она не знала, что делать с кучей денег, внезапно свалившегося на нее наследства, потом долго думала, что именно нужно поменять в жизни, а когда поняла, время обернулась вспять, Новая Гарди скукожилась и готова была исчезнуть, потому что Грязная Гарди торжествовала и собиралась растоптать любые ростки «хорошей девочки» без следа и права на возрождение. Ее душа жаждала кровавой дани, которую заплатят все — и те, кто скалился ей в спину, и те, кто ненавидели открыто. Нужно было сделать это давно, с той самой минуты, когда Гойдон заявил о своем желании купить ее дом. Промедление стоило времени, а оно было бесценно.
