Ждать мне пришлось довольно долго. Наконец послышались шаркающие шаги. Старик появился у входа в библиотеку.
— Я должен запереть входную дверь, — буркнул он, не глядя на меня. — Привратник болен, и мне приходится исполнять его обязанности. Жалкие гроши, которые зеваки платят за вход, — весь доход музея.
— А не пойти ли нам в кафе? — нерешительно предложил я.
Старик быстро оглянулся, испытующе глянул мне в глаза. Потом довольно равнодушно сказал:
— Пойдем. Только предупреждаю — у меня… нет денег. Последние дни в музей никто не заглядывал, кроме тебя.
* * *
Мы вышли наружу. Солнце уже висело низко над горизонтом. Легкий бриз нес влажную прохладу. От его порывов шелестели широкие листья пальм. Невдалеке шумно вздыхал океан.
У входа в музей на каменной скамье лежала пачка журналов.
Ди Ривера поднял их, перелистал, осторожно сложил в кресло, стоящее в холле.
— Милостыня музею, — пояснил, закрывая тяжелую дубовую дверь. — Шлют бесплатно. Кое-где еще помнят о нас…
В кафе тот же полуголый кельнер с серебряной серьгой в ухе, понимающе подмигивая мне, уставил столик тарелками, мисками и бутылками. По тому, как старый ди Ривера потирал худые пальцы и глотал слюну, я понял, что он голоден.
Мы ужинали долго: запивали горьковатым вином острые местные блюда и обменивались ничего не значащими фразами. Когда на столе появились маленькие чашечки ароматного кофе и поднос с фруктами, старик вытер салфеткой тонкие бескровные губы, внимательно взглянул на меня и сказал:
— Ты хотел знать историю портрета. Слушай же. Это портрет человека, выброшенного волнами на берег в нескольких милях отсюда, вон за тем скалистым мысом утром 28 июня 1889 года. Два молодых бездельника бродили в то утро по берегу. Один из них хотел стать лингвистом. Он приехал на Мадейру совершенствоваться в португальском языке. Но его интересовали языки вообще. В то утро он выкрикивал во все горло на древнегреческом строфы стихов Сафо. Второй был художником. Он приехал рисовать океан, небо и остров. Пробираясь вдоль берега, лингвист и художник заметили на мокром песке красное пятно. Они подошли ближе и увидели красивый плащ из удивительно легкой и эластичной пурпурной ткани, расшитой золотыми узорами.
Я объявил, что это римская тога, а Жак — что это плащ Летучего голландца, унесенный ураганом. Захватив плащ, мы пошли дальше и в сотне шагов от того места, где нашли плащ, увидели его… Он лежал на песке, широко раскинув сильные руки. Длинные белые волосы скрывали лицо. Он казался спящим, но мы были уверены, что он мертв. Однако он еще жил. Слабое дыхание чуть колебало могучую грудь. Мы привели его в чувство. Увы, ненадолго. Он умер у нас на руках спустя несколько часов. Исполняя его волю, мы завернули тело в расшитый золотом плащ, привязали к ногам тяжелый камень и бросили с высокого обрыва в океан. Через несколько дней Жак нарисовал его портрет — тот самый портрет, который ты видел. После смерти Жака я приобрел этот портрет для музея, который тогда начал создавать. Я говорю, конечно, о подземном музее, — добавил ди Ривера после краткого молчания.
— Ну, а дальше? — спросил я.
— О портрете — все, — тихо сказал старик. — Скалы и океан Жак рисовал с натуры. Ты узнаешь место, если когда-нибудь доберешься до того мыса. Побывай на нем. Океан принял там в свое лоно последнего человека Атлантиды.
— Последнего человека Атлантиды? — растерянно повторил я, думая, что ослышался.
— Да. Он возвратился на Землю через двенадцать тысяч земных лет и не нашел даже того места, где была его родина.
Я почувствовал, что у меня начинает кружиться голова. Мелькнула мысль: “А все-таки сумасшедший… Или мы оба пьяны?”
Я глотнул кофе и внимательно посмотрел на старика.
Ди Ривера сплел тонкие пальцы и, положив на них острый, сухой подбородок, глядел в темнеющий океан. Ветер шевелил редкие волосы на его желтом, пергаментном черепе.
— Объясните же, — попросил я.
Он молчал.
— Как понимать эти двенадцать тысяч лет?
— Разумеется, буквально.
Я пожал плечами.
Он рассердился:
— Не торопись с поспешными выводами. Подумай.
— Я не мастер разгадывать такие загадки. Это похоже на модель каравеллы Колумба, “сделанную руками его спутника”. Так, кажется, там написано?
Старик усмехнулся:
— Ты наблюдателен. Там много хлама, это верно. Но каравелла — подлинник. Клеймо на киле — дата реставрации, не больше.
— И все же не понимаю.
— Ты хочешь сказать “не верю”?
— Можно и так…
Я вдруг почувствовал усталость и отвращение при мысли, что сделался жертвой какой-то странной мистификации. Неужели все это ловкий спектакль? Мне стало жаль потерянного дня.
Ди Ривера сидел молча. Глаза его были закрыты.
— Вот, видишь, — сказал он наконец, не поднимая век, — этому трудно поверить. А где проходит, — он ударил костлявым кулаком по столу, — где проходит граница вероятного и невероятного? Молчишь! Там, где ее проводят глупцы, не умеющие или не желающие видеть да тыне своего носа. Ты готов поверить, что камни подземного музея — это остатки культуры атлантов. Так почему не веришь, что атлант — последний атлант — указал места этих находок? Не веришь в возможность воскрешения человека? Я тоже не верю. Когда умру, никакая сила не воскресит меня. И он не воскрес. Он умер в первый и последний раз на моих руках, семьдесят лет назад. И я похоронил его там, где нашел могилу его народ. Он успел рассказать мало, он был очень слаб. Но он сказал достаточно, чтобы люди нашей эпохи могли отыскать утонувшие города Атлантиды, если бы захотели поверить в невероятное. Я поверил и нашел все то, что ты видел в подземном музее. Но я мог обследовать лишь неглубокие места в прибрежной зоне островов. У меня не было ни денег, ни средств для глубоководных исследований. А те, кто имел деньги, не верили. Лишь однажды удалось склонить одного американца для проведения поисков на большой глубине. Это было летом 1914 года. Мы несколько месяцев драгировали дно в том месте, где должен находиться большой город атлантов. Но драги приносили только вулканический пепел и куски пористой лавы. Американец был взбешен. Он грозил выкинуть меня за борт, а потом высадил на пустынный риф в западной группе Азорских островов. Я провел там в одиночестве несколько недель, чуть не умер с голоду. И все же глупец оказал мне огромную услугу. Там на рифе, в песке лагуны, я нашел мраморную руку девушки — обломок чудесной статуи, созданной гениальным скульптором Атлантиды. Ты видел ее. Я уже предвкушал, какое уничтожающее письмо напишу этому болвану по возвращении. Но когда мне удалось вернуться на Мадейру, в Европе шла война. Атлантида перестала интересовать даже историков и писателей.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
