Теперь ей все стало понятно – и почему Данилов так отзывался о местных врачах, и вся эта его наигранная веселость, и внезапно проснувшийся интерес к руководству по психиатрии… Бедный Вовка попал, что называется, «из огня да в полымя».
Интересно устроена жизнь, нет, не жизнь, а наше восприятие ее. Пока не столкнулся с чем-то, этого для тебя вроде как и не существует. Кто-то из философов утверждал, что мир существует лишь в его воображении… Это, конечно, не совсем так, но отчасти он был прав.
Если бы кто-то месяца два назад рассказал бы Елене о ситуации, похожей на ту, в которой оказался Данилов, то она бы не поверила. Скорее всего решила бы, что у рассказчика не все дома.
– Отечественная психиатрия перестала быть карательной с распадом СССР, – не раз повторяли на занятиях преподаватели всех рангов – от профессора до ассистента. – Времена изменились. Ныне наша задача – помочь человеку, а не изолировать его от общества.
«Ха! „Перестала быть карательной“! Держи карман шире! Времена изменились, а привычки остались прежними. И настрой соответствующий – „как пожелаем, так и сделаем“. Нет, ребята, на сей раз не будет по-вашему. По-нашему все будет. И попробуйте только упираться рогом, я обломаю вам этот рог и засуну его… В общем – найду куда засунуть, будьте уверены! И это не угроза – это предупреждение! Война объявлена, теперь вопрос стоит так – кто кого или чья возьмет. Наша возьмет! Потому что наше дело правое, как бы выспренно ни звучали эти слова.
Нет, ну какой же самонадеянный идиот этот Лычкин! Геннадий Анатольевич, мать его так и разэтак! И сам противный, и имя у него противное…»
Елена не смогла бы объяснить, что противного померещилось ей в совершенно обычном имени и в совершенно заурядном отчестве. Но для нее было достаточно того, что так зовут самого гадкого, самого мерзкого, самого подлого человека на свете. Впрочем, проехав еще с километр, она вспомнила, что симпатичного старичка-соседа, который до сих пор угощает Никиту конфетами (великовозрастный оболтус от этого комплексует почем зря, но конфеты берет и вежливо благодарит), тоже зовут Геннадием Анатольевичем. И на одной из подстанций есть знакомый старший врач Геннадий Анатольевич, очень достойный человек. Да, конечно, не в имени дело, а в отношении к его носителю.
Попадись сейчас Лычкин Елене на дороге, так, казалось бы, и переехала его без колебаний и угрызений, да еще бы и, переехав, назад сдала, повторяя маневр… «Вот сволочь! Красного Креста на нем нет! Хотя при чем тут крест, да еще красный? Лезет в голову с расстройства всякая чушь!»
Заехав в подстанционный гараж (с тех пор как какой-то придурок проколол ей сразу три колеса, Елена начала ставить свою машину здесь, беззастенчиво пользуясь служебным положением в личных целях), она увидела двух водителей, оравших друг на друга и размахивавших при этом руками. При ее появлении спорщики сразу же замолчали.
– Что вы раскудахтались, как две наседки? – зло спросила Елена. – Лучше по-тихому дайте друг дружке по морде, весь запал сразу и улетучится.
– Извините, Елена Сергеевна, – промямлил один из водителей, глядя на свои грязные берцы. – Это мы увлеклись…
– Увлекаются девушками, – так же зло сказала Елена, берясь за дверную ручку.
Водители промолчали.
По дороге к кабинету Елену попытались перехватить трижды.
Старшему фельдшеру она сказала:
– Не сейчас!
Диспетчер Сиротина, явно хотевшая нажаловаться на кого-то из врачей (на фельдшеров Сиротина жаловалась исключительно старшему фельдшеру), услышала:
– Завтра утром!
– Меня нет и сегодня не будет! – услышал доктор Старчинский, снова заикнувшийся насчет путевки на «переквалификацию».
Старчинский никак не мог усвоить, что администрация «скорой помощи» может дать путевку в двух случаях – когда есть кадровая потребность в данной специальности и когда есть личное расположение к желающему сменить специальность. От заведующей подстанцией здесь ровным счетом ничего не зависело, она могла лишь замолвить словечко, к которому вряд ли кто стал прислушиваться. Все давно уже усвоили, что, едва получив какую-нибудь узкую специализацию, молодежь уходила со «скорой» на более спокойную работу. Ну, если не все, то процентов семьдесят – наверняка.
Переодевшись, Елена заперла на ключ дверь кабинета, чтобы никто не вломился посреди разговора, и первым делом позвонила на мобильный Максу Федину, тому самому знакомому врачу психиатрической бригады. Тот на ее счастье оказался дома и мог свободно разговаривать.
– Я тебе так скажу, Лен, – начал Макс, выслушав проблему, – двадцать первый дурдом – это государство в государстве. Там очень… э-э… ушлый главный врач, некто Воронов. Он умеет дружить с нужными людьми. Я был свидетелем, как ему сходило с рук то, за что другой главный врач кубарем слетел с места. Партийная кличка у Воронова «Гусь». И это не по аналогии с птичьей фамилией, а потому что ему все проблемы как с гуся вода. Короче – говорят про него много разного, но ничего хорошего.
– И какой из всего этого вывод? – спросила Елена.
Она знала Макса как спокойного, не склонного к преувеличениям и панике человека.
– Главному психиатру департамента, так же, как и директору, на двадцать первый дурдом жаловаться бесполезно. Тем более что на нас, психиатров, жалоб всегда пишут много, в разы больше, чем на хирургов или акушеров, и к бесконечному потоку претензий все привыкли. Потом… – Макс замялся, явно не решаясь продолжить.
– Говори, чего уж там, – ободрила его Елена. – Я пойму.
– …не исключено, что заведующий тебе не врал. Да, конечно, может быть так, что они немного перегнули палку, но в целом диагноз верен.
– Ну такого не может быть! – возмутилась Елена.
– Давай сделаем так, – предложил Макс. – Возьми тайм-аут до завтрашнего вечера, а я попробую собрать сведения о Владимире по своим каналам.
– У тебя есть знакомые в двадцать первой?
– У меня везде есть знакомые, – с гордостью признался Макс. – И пусть они не так сильны, чтобы повлиять на ситуацию, но четкую, неискаженную, информацию через них получить можно. Завтра часиков этак в восемь я тебе позвоню.
– Буду ждать, Макс, только не забудь, ладно?
– Да ты что?! Дело серьезное. До завтра.
После разговора с Максом Елена задумалась – звонить ли Полянскому сейчас или отложить звонок до завтрашнего вечера. В конце концов решила отложить до завтра, ведь чем больше информации, тем правильнее и эффективнее действия…
В это самое время Данилова переводили из надзорной палаты в коридор. Уже не спящего и без памперса, можно сказать, вернувшегося к жизни. Данилов знал, что с ним произошло что-то нехорошее, но подробностей вспомнить никак не мог. После водворения на самую ближнюю к сестринскому посту койку Данилову сделали новый укол, от которого он снова заснул.
Глава семнадцатая
Обоюдное благоразумие
Проснувшись от того, что мимо него с грохотом проехала каталка, Данилов открыл глаза и, не сразу поняв, где он находится, попытался встать.
Напрасно – на ногах не устоял, рухнул обратно в койку, потому что от перехода тела в вертикальное положение резко закружилась голова и окружающий мир увело куда-то вбок и в сторону.
«Ортостатическая реакция, – машинально отметил Данилов, – надо бы помедленнее».
Помедленнее, с промежуточным минутным сидением в кровати, встать получилось. Голова была тяжелой, чужой, руки и ноги тоже – вялыми, будто тряпичными. Донельзя противное состояние дополняла скребущая сухость во рту, словно песка наелся. На всякий случай держась близ стены, чтобы, если шатнет, было на что опереться, Данилов сходил в туалет и вернулся на свое место. Тотчас же рядом нарисовалась медсестра с целой пригоршней таблеток и стаканом.
Под ее присмотром Данилов проглотил все таблетки. Медсестра выдавала их по одной и после каждой заглядывала Данилову в рот, а напоследок без смущения сунула туда указательный палец (хоть бы перчатки потрудилась надеть, что ли) и произвела щекотную ревизию.
Соблазн укусить интервента был так велик, что Данилов едва с ним справился. Немного развлечься хотелось, а вот снова испытывать ощущение физической несвободы, от которой немеет все тело, не тянуло.
«Я набедокурил в палате, – подумал Данилов, – и меня перевели в коридор. Интересно – если я устрою что-то подобное здесь, то куда меня переведут? Неужели выпишут?»
Он еще не вспомнил детали, но уже в общих чертах знал, что произошло. «Разбор полетов» в коридоре, спор в палате, попытка уйти домой…
Скормив таблетки, медсестра сразу же ушла – поутру у среднего и младшего персонала много дел. Данилов поспешил в туалет, пока таблетки не успели рассосаться.
«Поспешил» означало шел так же медленно, быстрее все равно не получалось, но постоянно подбадривал себя: «Давай же, давай!» Успел – большинство таблеток, если не все, вышли обратно целыми и, кажется, совершенно невредимыми.
