входе и выходе и габариты.
Наша группа занялась узлом, представлявшим собою по внешнему виду довольно объемистый цилиндр с диаметром основания сантиметров пятьдесят и высотою около полутора метров. Цилиндр должен был испытывать большие нагрузки на сжатие — около тонны. В днище цилиндра размещались датчики, от которых шли вверх разные сети — энергетическая, сигнальная и обратной связи.
Мы стали гадать, что это такое.
— Элемент дождевого червя, только в увеличении,— сказал Мыльников.— Структура однородная, органов зрения и слуха нет.
— А зачем? — спросил я.
— Рыть туннели для прокладки кабелей,— предположил Мыльников.— Сопротивление почвы большое, отсюда нагрузки.
— Ерунда! — сказал я.— Это осязательный усик бабочки.
— Вот так усик! — сказал Андрюша.— Ничего вы, мужики, не петрите в бионике. Это обыкновенное дерево. Мы занимаемся нижней частью ствола. С деревьями сейчас туго, нужно снабжать атмосферу кислородом.
— Похоже, он прав,— задумчиво сказал Мыльников,— Запустим в серию и будем сажать в крупных городах. Поэтому требуется эстетика.
И мы сошлись на том, что делаем дерево. Через пару недель прислали дополнение к ТЗ. Выяснилось, что в середину цилиндра требуется вставить шарнирное сочленение. Сначала о нем забыли. Версия дерева оказалась под угрозой, но Андрюша ее спас.
— Дереву нужно гнуться под ветром и шелестеть листвой,— сказал он.— В конце концов, это не телеграфный столб.
Мы молчаливо согласились, потому что других версий просто не было. Попутно мы осторожно стали выяснять в курилке, кто чем занимается. Это было запрещено, но любопытство сильнее инструкций.
Лаборатория № 13 делала что-то длинное и гибкое с сетями внутри. Отдел первых сигнальных систем — вернее, та его часть, что находилась на нашем этаже,— занимался плоским эластичным элементом размером с наволочку. Мы решили, что это соответственно корни и листья будущего дерева «Нефертити».
— Красотища! — сказал Андрюша.— Ты представляешь, какие лопухи будут на ветках. Сколько кислорода! Как они будут шелестеть!
— Ты сам поменьше шелести,— строго сказал Мыльников.
Остальные отделы и лаборатории занимали другие этажи, куда доступа мы не имели. КБ у нас десятиэтажное. Это самое крупное здание в городе. Оно даже выше церкви. Его видно из любой точки города. Второй этаж административный, на него может попасть каждый сотрудник. Остальные этажи закрыты для посторонних.
Стали мы лепить нижнюю часть ствола. Андрюша занимался датчиками, Мыльников продумывал общую компоновку, а я рассчитывал сети.
Прошло около месяца. Наш этаж благодаря убеждениям Андрюши окончательно уверился в том, что «Нефертити» — искусственное дерево. Между собой мы называли инженеров лаборатории № 13 «корневиками», первосигнальщиков — «листовиками», мы же именовались «ствольниками».
Непредсказуемый заходил к нам несколько раз и интересовался ходом работы. Он появлялся в своей обычной манере — будто конденсировался из воздуха. Только что никого не было — и вдруг рядом с трансформатором высокого напряжения стоит Карл. Но мы к этим штучкам привыкли и уже не удивлялись. Монзиевский без лишних слов брал схему и оглядывал ее сверху вниз и слева направо в течение пяти секунд. Так разведчик запечатлевает в памяти документ.
— Вот здесь необходимо У-образное сочленение,— говорил он, тыкая ногтем мизинца в схему, и испарялся. Мы даже не успевали расспросить подробнее, но потом убеждались, что Карл прав.
Лишь однажды Андрюша успел крикнуть вслед исчезающему Карлу:
— Карл Карлович, а кто занимается корой?
Тонкий вопрос! Андрюша хотел показать, что нам уже известно о дереве, и продемонстрировать догадливость. Будто нас мучает только один вопрос— кто занимается корой нашего ствола.
Карл слегка сгустился и строго спросил:
— Откуда вам известно о коре больших полушарий?
Андрюша застыл с открытым ртом.
— Древесная кора...— залепетал он.— Покрытие нашего ствола...
Непредсказуемый радостно взвизгнул — он таким образом смеялся — и исчез окончательно. Больше мы его не видели.
На некоторое время меня отвлекли домашние дела, и я перестал непрерывно думать о Нефертити.
Дело в том, что Иван Петрович Грач стал активно ухаживать за мамой посредством кошек. Пуританин перешел на его довольствие. Грач кормил его и расчесывал гребнем. Пуританин залоснился и приобрел вальяжный вид. Иван Петрович стал подпускать кота к маме, повязывая ему на шею красный бант. Мама, неравнодушная к любым цветным тряпкам, полюбила Пуританина еще больше и стала переносить внимание на Ивана Петровича. Однажды я застал их вечером пьющими чай в комнате старика. После того как Грача уплотнили, комната стала напоминать мебельный антикварный магазин. В центре стоял рояль, вокруг которого вилось небольшое ущелье, образованное стенками рояля и разной мебелью» От ущелья шли вбок тупички, оканчивающиеся телевизором, кроватью, на которой спал Грач, и настенной аптечкой.
Мама и бухгалтер пили чай на рояле. Тут же возлежал Пуританин с красным бантом, как участник демонстрации. Рояль был застелен скатертью. Я вошел и тоже устроился за роялем. Мы напоминали певцов на спевке.
— Я бухгалтер. Я привык оперировать цифрами,— говорил Иван Петрович.— Мне шестьдесят пять лет, а вам пятьдесят четыре...
— Ну зачем же такая точность?..— недовольно сказала мама.
— А как же без точности? — удивился бухгалтер.— Без точности никак нельзя... Значит, я говорю, что мне шестьдесят пять, а вам...
— Да-да! И что же?..— перебила его мама.
— Цифры говорят за себя,— сказал Грач и умолк.
Мама, вероятно, так не считала. Она решила перевести разговор на другую тему.
— Сын, что у тебя на службе? — спросила она.
Она всегда обращается ко мне со словом «сын», а работу называет службой. Непонятно, зачем ей потребовалось обзывать меня Тихоном, если она не пользуется этим именем.
— Начали новую тему. «Нефертити» называется,— сообщил я.
— Сын, ты не разглашаешь тайны? — торжественно спросила мама.
— Если бы я ее знал...— вздохнул я.
— Ваша площадь восемнадцать метров, а моя — двадцать шесть. Цифры говорят за себя,— бубнил Грач.
— У вас один рояль, а у нас ноль роялей,— сказал я.
— Цифры — великая вещь,— поддержал бухгалтер.
Пуританин задремал от содержательности разговора. Мы с мамой допили чай и ушли. Мама в задумчивости села за машинку и стала шить натюрморт.
— Мама, сшей портрет Нефертити,— попросил я.
— Что значит — сшей? — возмутилась мама. — Я не портниха. Иван Петрович тоже хорош! Сегодня он назвал мои работы ковриками. Правда, потом он долго извинялся...
Но она все же убрала натюрморт из-под иглы и за полчаса сшила мне красивый коврик с изображением Нефертити, который я на следующий день повесил над своим рабочим столом.
Только я это сделал,
