Вторая не менее неприятная история разыгралась, когда родители Элли узнали, что работает она вовсе не в «бигмачной», как уверяла их. Я имел несчастье присутствовать при ее развязке. Мистер Фицморис явился в наш салон и заявил, что не одобряет род маминых занятий и не позволит своей дочери работать в подобной обстановке. Мама, не пустив его дальше порога, прочитала ему целую лекцию об основах колдовства: духовном пробуждении, единении с природой, гармонии с собой и стихиями, астральных проекциях и семи планах знания и бытия.
— Черная магия, — подвела она итог, — лишь капля в этом огромном океане. Дилетанты часто неверно понимают ее суть. А ведь в ней нет ничего страшного — не больше, чем в чудесах, приписываемых Христу, который ходил по воде и воскрес после смерти.
Тут мистер Фицморис с угрозой в голосе сказал, что сейчас позвонит своему адвокату. Под таким напором маме пришлось признать, что держать Элли на работе она не имеет никакого права.
Передышка длилась недолго. Как только Элли исполнилось шестнадцать лет и она получила сертификат о неполном среднем образовании (с оценками, которые во избежание ссоры лучше было с ней не обсуждать), так немедленно вернулась в салон, а вскоре, решив, что жизнь с родителями невыносима, перебралась в квартиру над салоном. Сэм к тому времени уже съехала, а Жюстин отправилась в Индию «искать себя».
Как я и предполагал, наше с Элли общение протекало далеко не безоблачно, особенно поначалу. У нее с лица не сходило выражение крайней скуки, но при этом она постоянно меня подначивала, отпуская ехидные шуточки и картинно закатывая чрезмерно накрашенные глаза. Но иногда, и даже довольно часто, забыв про свою хандру, Элли вдруг становилась доброй и по-сестрински теплой, а если и подзуживала меня, то беззлобно. Только это было еще хуже. Когда она закатывала глаза и язвила, я хотя бы понимал, как себя вести. Ласковая Элли вгоняла меня в смятение. Несколько раз, чувствуя приближение приступа, я запирался в кладовке и медитировал.
К тому времени я уже научился неплохо справляться с эпилепсией. Я по-прежнему дважды в год ездил на осмотр к доктору Эндерби, и когда мне исполнилось четырнадцать, мама нехотя согласилась отпускать меня одного. В конце концов, чтобы везти меня в Бристоль, ей пришлось бы бросать на всю субботу салон, да и доктор Эндерби уверял ее, что я прекрасно доберусь сам и беспокоиться не о чем. Он считал, что самостоятельность принесет мне пользу, как бы позволив взять ситуацию в свои руки. Я сел на 376-й автобус, который останавливался на Гластонбери-Хай-стрит и шел до центра Бристоля, откуда до больницы было пять минут ходьбы.
Генерализованные приступы настигали меня один-два раза в месяц, и доктор Эндерби сомневался, что их частоту удастся снизить увеличением дозы лекарств. Мы определили, что очередной приступ обычно провоцирует один из «триггеров»: стресс, тревога или недосып, и решили, что имеет смысл сосредоточиться на практиках контроля над недугом, на когнитивно-поведенческой психотерапии и всем таком прочем. Доктору Эндерби не нравилось, что я редко занимаюсь медитацией и прибегаю к ней слишком поздно, когда приступа уже не избежать, — вместо того чтобы практиковать ее регулярно как профилактическую меру.
— Ты ведешь себя так, словно в шторм пытаешься вычерпать воду из дырявой лодки, — говорил он. — Лодку захлестывают волны, с неба льет дождь, грохочет гром, дует ветер, и ты того и гляди налетишь на рифы… В таких обстоятельствах трудно не утонуть. Вот почему ты должен быть уверен, что твоя лодка не даст течь. Тогда тебе не страшен никакой шторм. Понимаешь?
— Вроде понимаю, — сказал я. — Мой мозг — это непригодная к плаванию лодка, шторм — стресс или вообще болезнь, а медитация — молоток, гвозди, доски и смола. И прежде чем пускаться в плавание, я должен починить лодку.
Доктор Эндерби улыбнулся.
— Верно. Правда, я бы не стал сравнивать мозг с непригодной для плавания лодкой. Слишком много допущений. Но общую идею ты уловил. Если ты будешь заниматься регулярно — желательно каждый день, то повысишь свои шансы удержаться на плаву.
Так я и поступил и постепенно втянулся. За последние четыре года я привык начинать день с получасовой медитации и нарушил это правило не больше пары раз. К тому, что утро — лучшее время, я пришел опытным путем. По утрам голова свободна и ничто тебя не отвлекает. Обычно я вставал от половины седьмого до семи, немного приходил в себя и принимался за упражнения. По совету доктора Эндерби я устроил у себя в комнате уголок для медитации: постелил мягкий коврик, положил подушки, поставил лампу с тремя режимами яркости и оставил немного места для книжек и дисков. Я никогда не медитировал под музыку, чтобы не отвлекаться, но вскоре начал минут по пятнадцать слушать после медитации классику — диски я позаимствовал у мистера Питерсона. В смысле релаксации самыми действенными оказались ноктюрны Шопена.
Про себя я называл эти упражнения «починкой лодки». Мне так понравился этот образ, что я стал использовать его во время медитации, представляя себе идеальную лодку — маленькую, но прочную, с выведенным бирюзовыми буквами на боку именем «Безмятежность». Вот моя лодка скользит по глади моря под безоблачным небом. Потом на море появляется легкая рябь — это подул ветер. Начинается дождь. Небо чернеет. Его прорезают молнии. Грохочет гром. Я добавлял к картине шторма все новые штрихи, пока не получил полноценный разгул стихий. Лодка взмывала на волнах вверх и падала вниз, со всех сторон захлестываемая волнами, но удерживалась на плаву, потому что была совершенно целой. Наконец гроза уходила, море успокаивалось, ветер стихал, а тучи бледнели и таяли в синеве. Лодка плыла по мерцающему солнечными бликами морю, протянувшемуся далеко, до самого горизонта, насколько хватало глаз.
Теперь, стоило мне почувствовать, что моему покою что-то угрожает (чаще всего угроза исходила от мамы и Элли), я вызывал в памяти образ лодки. Вскоре я заметил, что повседневные огорчения трогают меня куда меньше. Я стал лучше спать. Промежутки между приступами удлинились. В голове реже собирался туман. Но настоящие испытания ждали меня впереди.
До того дня, о котором я вам сейчас расскажу, я и сам не догадывался, какой прочной стала моя лодка.
Случилось это на полпути к почте. Точной даты я не помню, знаю только, что дело было в начале лета 2008 года. В субботу, после обеда, часа в два или три.
Мы как раз вышли с тропинки на главную дорогу, и я собирался надеть на Курта ошейник. Еще бы минута, ну хоть полминуты, и я успел бы взять его на поводок. Но, как с любым несчастным случаем, все решила череда совпадений. Повернись хоть одно из них чуть-чуть иначе — и ничего страшного не произошло бы.
