Орисса тихо вздохнула.
Она не стала говорить дяде, до чего же она сейчас ненавидела майора.
Полковник настойчиво вложил бокал в ее руку и сказал:
— Я очень хочу, чтобы ты выпила это, а также это.
Тут она увидела, что он протягивает ей четыре маленькие белые пилюли.
— Что это? — спросила она.
— Лекарство, — ответил полковник, — две противомалярийные и две противодизентерийные.
Щеки Ориссы вспыхнули.
Но она понимала, как затруднительна может оказаться в их путешествии любая болезнь. Она взяла у него все четыре пилюли.
— Запей их вином, — посоветовал он. — Оно поможет им раствориться.
Она послушно положила пилюли на язык и, решив, что вкус у них не очень-то приятный, осушила весь бокал.
Вкус вина, когда она пила его, тоже показался ей весьма странным, такого за обедом не подавали.
— Дядя Генри… — пролепетала она, почувствовав внезапное головокружение и необычное оцепенение.
Голову словно пронзило раскаленной спицей — ощущение было таким сильным, что она даже думать могла с трудом… мысль, едва возникая, таяла…
Она уплывала… уплывала все дальше… она отчаянно боролась с бессилием, так ужасавшим ее… но тело не подчинялось… оно становилось каким-то неживым… наконец сознание и вовсе отключилось…
Глава 8
Орисса проснулась с жесточайшей головной болью, веки были тяжелыми, казалось, на глаза кто-то положил огромные булыжники.
Во рту пересохло. Глубокий неприятный сон продолжал волнами, подобно морскому прибою накатывать на нее.
Орисса застонала, и чей-то голос приказал:
— Выпейте это.
Она хотела было отказаться, ускользнуть в забытье, где она не будет чувствовать эту ужасную головную боль… и тут обнаружила, что уже отпивает прохладную, освежающую рот воду.
— Еще немного, — вновь раздался голос. Теперь она вспомнила, чей это голос, и с усилием постаралась приподнять тяжелые веки.
Ей с трудом удалось открыть глаза, и… она в ужасе закричала.
— Все хорошо, — успокаивал майор Мередит. Орисса едва могла поверить, что длинноволосое и странно раскрашенное лицо принадлежит и вправду ему, но этот голос — его невозможно спутать ни с каким другим.
Он снова заставил ее пить, вливая воду из чашки ей в рот до тех пор, пока головная боль не отступила и девушка не смогла пробормотать:
— Где я?
Он осторожно опустил ее навзничь на то, что, как она поняла теперь, было мелким песком.
— Мы примерно в семи милях к западу от Шубы, — ответил он.
Орисса молча собиралась с мыслями, пытаясь вспомнить, что приключилось прошлой ночью.
Но единственно, что всплыло в памяти, это голос дяди, предлагавший ей выпить вино и проглотить пилюли.
— Вы… опоили… меня, — прошептала она.
Она постаралась вложить в голос всю свою ненависть к этому ужасному майору, но с ее губ сорвался только чуть слышный лепет.
Почти нечеловеческим усилием воли она заставила себя приподняться и обнаружила, что находится в неглубокой пещере.
Снаружи пробивался солнечный свет, сверкающий, золотой, и она ощутила на своем лице жаркое дыхание дня.
Она несколько мгновений жмурилась, привыкая к свету, а потом повернулась к майору Мередиту.
Он сидел, скрестив ноги, на земле рядом с ней, и на долю секунды ее пронзил страх, что ее обманули и подле нее сидит не переодетый майор, а самый настоящий факир.
У ее спутника были длинные пряди черных всклокоченных волос, спадающих до плеч, а вокруг головы — накрученная в тюрбан тряпка, из-под которой ярко алел тилак.
Он был обнажен до пояса, грудь под традиционным ожерельем из бусин была вымазана пеплом и исполосована струйками охры.
Его чресла, обернутые в набедренную повязку, были перевиты замысловатыми узлами пояса Садху, а на земле рядом с ним лежал толстый шерстяной плащ, какой обычно носят северные факиры, когда странствуют по горным дорогам.
Заметив изумление на ее лице, он улыбнулся.
— В Индии много святых людей, — заметил он, — которые неутомимо проповедуют различные учения, потрясенные силой собственного фанатизма. Друзья и недруги — все их уважают.
— Так мы… прошли через… вражеский кордон? — спросила Орисса.
Тут она случайно увидела свои ноги, и у нее перехватило дыхание — шерстяные повязки, намотанные на них, были обильно пропитаны кровью.
— Не волнуйтесь, это всего лишь бутафория, как и все остальное, — объяснил майор Мередит. — Ваша мнимая смерть служила оправданием нескончаемым проклятиям в адрес англичан — я призывал на их голову кару всех богов азиатского пантеона. Я только надеюсь, что боги не отзовутся.
Он наклонился, развязал кровавые повязки и, сняв их с ног Ориссы, закинул в угол пещеры.
— Не было… необходимости… для вас… опаивать меня, — с обидой проговорила Орисса.
— Напротив, — отпарировал майор Мередит, — вам была уготована роль мертвеца, вот вам и нужно было выглядеть настоящим мертвецом, и я убежден, что даже с вашим актерским талантом вы не удержались бы от дрожи при виде тех зрелищ, на которые мне пришлось насмотреться вчера ночью.
Она решила не замечать его постоянные напоминания о «театре».
— Вы несли меня всю дорогу? — спросила она.
— Почти семь миль по каменистой горной тропе, — ответил майор Мередит, — и, знаете ли, вы весите не меньше тонны. Это был каторжный труд.
Возмущенная Орисса Хотела было сказать все, что она думала об этом грубом и невоспитанном человеке, как вдруг ее осенила догадка:
— Подозреваю, майор Мередит, вчера вечером… вы нарочно… провоцировали меня.
Он коротко усмехнулся:
— Вы слишком проницательны. Да, я давно обнаружил, что люди обычно гораздо более податливы и быстрее выполняют то, что от них нужно, если раздражены.
Орисса прижала руку к пылающему лбу.
Она собиралась излить гнев, обвинить его и в жуткой боли, разрывающей ее голову, и в оскорбительном недоверии к ней, но на память пришли его слова о «плаксивой женщине». Нет, сейчас она не доставит ему удовольствия убедиться в своей правоте, сейчас она не заплачет.
Осторожно и медленно, потому что любое движение причиняло острейшую головную боль, она села, и майор Мередит развязал узел, где лежало несколько чапати.
— Ешьте, — предложил он. — Это поможет вам восстановить силы, и вы почувствуете себя лучше.
Первым побуждением Ориссы было отказаться, но здравый смысл победил.
Она отломила небольшой кусочек чапати и заставила себя откусить от него.
— Что вы… дали мне? — спросила она, и он понял, что Орисса имела в виду отнюдь не пищу.
— Дьявольское зелье, которое мгновенно лишает сил, опиум.
— Я думала, опиум приносит приятные грезы.
