Более, чем в отчаянье: это отдаляет меня от вас навеки.
Я не забуду вас, как кричала об этом в порыве гнева. Но я никогда более не увижусь с вами. Клянусь вам, д'Артаньян.
Я приношу эту клятву с тем, чтоб сохранить ваш образ там, где он пребывает. Я не хочу, чтоб вы походили когдалибо на себя такого, каким я вас увидела напоследок. С Богом, д'Артаньян. Жизнь коротка, мы свидимся с вами тогда, когда свидимся с Богом. Я поклялась.»
— О, я вижу, вы приближаетесь с Господу… И, кажется, через те двери, куда пускают лишь ангелов. Хо! Нога № 1! Нога № 2! Эти дряни все еще дрыхнут. Меж тем, по-моему, мой бедный друг лишился чувств. Не доставить ли сюда капитана О'Нила вместе с его лекарством? Д'Артаньян!
Д'Артаньян приоткрыл один глаз.
— Вы еще не умерли?
— Пока нет. Но скоро это со мной случится.
XXXIX. КРАТКОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ
Два месяца спустя, 1 апреля 1643 года положение героев романа изменилось следующим образом.
В первую очередь закуска.
Эварист Колино, известный также под именем дю Колино дю Валя, начал процесс в связи с похищением ночной рубашки, но когда он заговорил о поруганной чести своей дочери, среди судейской братии раздался такой хохот, что его отголоски докатились до кассациооной палаты.
Трое судебных исполнителей явились в гостиницу «Козочка».
Один из них был выпущен через первое окно, второй — через второе.
Воспользоваться третьим окном не пришлось, потому что третий исполнитель предпочел задержаться внизу с мэтром Тюркеном.
Правая рука Тюркена уже под за ж ил а, но так как он отвык пользоваться ею, то он прибег к .помощи своего нового друга. И судебный исполнитель, едва очутившись на Тиктонской улице, решил не покидать ее более. Он погрузился в трясину беспробудного пьянства.
Мадмуазель Жюли дю Колино дю Валь завела себе любовника ста восьмидесяти фунтов весом и похожего обликом на жителя Морванских гор из расчета, что тот поквитается с д'Артаньяном. Но когда пришла пора объясниться, этот ее любовник вернулся к Жюли, окривев на один глаз, и та отвернулась, заявив, что даже с двумя глазами он не мог прежде по достоинству оценить ее прелести, так пусть теперь любуется ее спиною.
Жюли немедленно написала двадцать девять блистательных писем мушкетеру. Все двадцать девять были ей возвращены, аккуратнейшим образом уложенные в картонную коробку. Каждое письмо было разорвано на восемь частей, что составило двести тридцать два клочка бумаги.
Картонка была первязана шелковой ленточкой.
Ла Фон в силу своих редких дарований хорошо приспособился к положению политического узника. Он не только не таранил более головой стены, но даже указал тюремщикам на те слабые места, которые следует укрепить для лучшей охраны заключенных.
Об его усердии доложили коменданту, и тот остался доволен. Он велен Ла Фону вооружиться молотком и зубилом и проверить на прочность все стены тюрьмы.
Несмотря на все потуги выслужиться, у Л а Фона завелись даже кое-какие друзья.
Когда интересовались, почему он занялся такого рода деятельностью, он отвечал, что ничего хорошего за стенами тюрьмы его не ожидает и что он остерегается даже самой мысли о побеге, подобно больному, который печется о здоровье.
Тюркен не трогал больше свою супругу, за исключением воскресенья, когда та начинала проявлять недовольство.
Вот все о второстепенных персонажах.
Граф-герцог Оливарес, не выполнивший данные им королю обещания, иными словами, не сумейший доставить ему договор о всеобщем мире, был отправлен в отставку.
Зато Мазарини продемонстрировал королеве знаменитую зеленую папку с папским гербом. Анна Австрийская поинтересовалась ее содержимым, но итальянец отказал, искусно сославшись на тайные инструкции Урбана VIII. Не оставалось ничего другого, как назначить Мазарини первым министром, к величайшему огорчению Шевиньи и де Нуайе.
Ла Фолен обосновался в Анжу,где превратился в величайшего авторитета местной кухни, введя в обиход трюфели и сосиски.
Поль де Гонди сновал по Парижу и развлекал общество, предваряя появление расторопного факельщика в особе герцога де Бофора и порочного грабителя в лице Мазарини, — короче, начинал ту большую игру, в которой готовил собственную крупную ставку.
Карл I еще сражался и барахтался в Англии, уже ощипанный и почти готовый сложить голову на плахе.
Это персонажи политические.
Что же касается главных персонажей, то они находятся в Бургундии — я имею в виду Роже де Бюсси-Рабютена и его кузину, и в Париже — если речь о д'Артаньяне и Пелиссоне де Пелиссаре.
Маршал не случайно избрал своей парижской резиденцией Тиктонскую улицу. В этом сказалась его любовь к д'Артаньяну, горести которого внушали ему опасения. Он занимал второй и третий этажи гостиницы «Козочка». Так было удобнее вытянуть ногу, как говаривал он.
Первого апреля он созвал совещание, где присутствовали: во-первых, он сам — маршал Франции, во-вторых, хозяйка гостиницы — прекрасная Мадлен и, наконец, втретьих — несравненный Планше.
Пелиссон де Пелиссар стал вновь пользоваться своими ногами, хотя у одной глаза горели странным огнем, а другая то и дело поговаривала о приобщении к шотландской религии. Мадлен Тюркен стала давать пояснения:
— Все его питание — только бульон и чашечка шоколада, и то, если мне удастся настоять на этом. И еще бисквиты, смоченные в красном вине, как научил его граф де Ла Фер.
— Так можно еще тянуть и тянуть.
— Да, но он тает на глазах, взгляд тускнеет, руки худеют и сохнут.
— Откуда вам это известно?
— Господин маршал, я выполняю свой долг.
— Ну, а письма?
— Он пишет, потом рвет все на клочки.
— Никакой корреспонденции ему не приносят?
— Приносят, но он ничего не читает.
— А оружие?
— Время от времени он его рассматривает.
— Каким образом?
— На лице что-то вроде улыбки.
— Картина клинического бедствия. Что скажешь, Планше?
— Я приходил к нему несколько раз со сластями и с новостями, которые должны были его расшевелить. Напрасно.
— Нужны более сильные средства.
— Более сильные средства известны. Но для этого мне необходима ваша помощь, господин маршал.
— Какая именно?
— Мне нужен месяц полной свободы.
— Ради твоей коммерции. Ясно. Я попрошу назначить тебя кондитером его святейшества.
— Не в том суть. Моя жена…
— Что же делать?
— Убедить ее в том, что новый летательный аппарат не разорвет в клочья другое ухо.
— И это все?
— Для моего спокойствия не так уж мало.
