не придет в голову искать меня там, ведь я еще не предал наше темное дело.
Сотни частей меня замирают при этой мысли. Я признаю это; я был предателем. Я помог победить Астарота, потому что Кассиэль катился в Забвение, и я хотел спасти его. Потому что он любил Люси Деннингс, и я хотел, чтобы у него было то, что он любил.
Потому что ты любил его. Ах, ты видишь? В тебе это не умерло.
Я шиплю целым роем. Молчи, Эйшет!
Я не знаю, почему демонический колдун дразнит меня таким образом, но я убегаю на Другую Сторону, прохожу сквозь Завесу и перевоплощаюсь в свою демоническую сущность. Боль от горящего масла осталась в памяти - когда я в следующий раз приму человеческую форму, мое тело будет таким же совершенным и безупречным, как всегда, такова наша сила. Зачем мне от этого отказываться?
На другой стороне, когда - это приостановленная коллекция моментов, определяемых человеческой временной шкалой, проходящей по ту сторону Завесы. Я заглядываю в него и с тяжестью отмечаю, что вернулся в то время, когда демон Кассиэль спорит с ангелом, отцом Люси.
Кассиэль сидит, сгорбившись, на земле на задней площадке за крошечной квартирой Люси в Нью-Йорке, его кожа бледна в лунном свете, глаза черные, а огромные пернатые крылья черны как оникс. Ее отец одет в плащ и шляпу. Его бело-голубой свет ослепляет мои проклятые глаза. Вместо этого я фокусируюсь на Кассиэле, согбенном и несчастном, мучимом своей непреходящей любовью к человеку, которая длится сотни ее жизней.
Кассиэль рычит на ангела. "Тогда скажи своему богу, что я жду отпущения грехов". Он поднимается и вскидывает руки и крылья к небу. "Ну что? Вот он я. Я готов."
Я знаю, что произойдет, но дыхание все равно перехватывает.
Ничего.
Еще нет.
Кассиэль страдает уже тысячелетие, но этого еще недостаточно. Я усмехаюсь. Я тоже много страдал, но у меня нет ангела, к которому я мог бы обратиться, как сейчас обращается Кассиэль, его черные глаза полны надежды.
"Скажи мне, что делать, священник", - умоляет он. "Чем это закончится?"
"Твоей смертью, конечно".
И вдруг небесное создание оказывается передо мной, по ту сторону Завесы. Я чувствую всю силу его власти - доброжелательной, но сильной. Сильнее, чем все, что я чувствовал от себе подобных. Его глаза пронзают меня насквозь, как будто вскрывая каждую клеточку и сухожилие, как демоническое, так и человеческое.
"И ты тоже, Амброзиус".
Я роюсь в окне спальни моей квартиры в Челси и превращаюсь в свое человеческое "я". Я плюхаюсь на живот на свою огромную кровать, чтобы усталость от Перехода прошла.
"Это не то, что, черт возьми, произошло", - бормочу я в подушку.
Вот в чем проблема с ангелами и их способностью быть когда угодно - в играх и трюках разума. Я уже умер, и это не было концом. Это было начало нового существования, в котором я не нуждался в человеческой любви или привязанности.
Астарот обещал.
Я перевернулся на спину и уставился в потолок. "Я начинаю подозревать, что демоны не всегда говорят правду".
Ночь проходит медленно, и на следующее утро я застаю Коула в гостиной на рассвете. Он уже установил мольберт и холст и использует один из моих столетних торцевых столов как место, где разложены краски, палитра и кисти. Но поскольку он Коул, он предусмотрительно накрыл его небольшим брезентом. И ковер тоже. На нем только джинсы и майка. Босиком, волосы нечесаные, очки сползают на нос, когда он смешивает краски.
Если бы я поцеловал его, эти очки слетели бы с носа от силы нашей страсти.
Эта мысль прокралась в мое сознание, как трещина света. Я не целовался с человеком со времен Арманда. Я начинаю забывать, каково это.
"Ты рано встал", - говорю я. "Занятая пчела получает червяка и все такое".
"Эта поговорка не так звучит, но да. Я хочу получить как можно больше". Он ищет во мне признаки боли. "Ты в порядке?"
"Лучше не бывает. Надеюсь, ты хорошо спал? Завтрак? Кофе? Я могу позвонить Джерому".
"Нет. И на этой ноте..." Он откладывает кисть. "Нам нужно установить еще несколько основных правил, если я собираюсь остаться здесь".
Я закатываю глаза и плюхаюсь на диван, свесив одну ногу. "Ну вот, опять".
"Ты должен перестать покупать мне вещи. Мне все равно, что ты богаче короля. Ты должен позволить мне как-то участвовать".
Я машу рукой. "Хорошо."
"Во-вторых, ни при каких обстоятельствах тебе не разрешается смотреть на портрет, пока он не будет закончен".
"Ты намерен держать меня в вечном напряжении? Жестоко, Коул Мэтисон".
"Просто я так работаю. Ты не сможешь смотреть на него, пока я не скажу, что он закончен. Обещай мне."
"Мне поклясться мизинцем?"
"Я серьезно, Амбри."
"Я тоже".
Я поднимаюсь с дивана и иду к Коулу. Он принял душ, используя ароматическое мыло, которое я купил для него. Его волосы мягкие и блестящие, локон падает на лоб, как будто его осмеяли. Я предлагаю ему свой мизинец и говорю себе, что это только потому, что я грубиян, а не потому, что мне нужно его потрогать.
"Клянусь, я не буду подглядывать за твоим шедевром, пока он не будет закончен".
Он колеблется, затем соединяет свой мизинец с моим. "Спасибо."
"Непреложная клятва. Мизинцы заговорили".
Долгое мгновение мы остаемся соединенными, а затем он отстраняется и принимается за краски. Я отхожу к дивану.
"Многие портреты восемнадцатого века имеют монохромный фон", - говорит Коул. "Я могу сделать это, или добавить драпировку, мебель, все, что ты захочешь. Или, если ты не против, мы можем подобрать твой портрет к портретам твоих матери и отца". Он медленно достает свой телефон. "Не знаю, видел ли ты их, но я нашел портреты лорда Тимоти и леди Кэтрин в галерее в Гевере".
Я замираю, затем рассматриваю свои ногти. "Конечно, я их видел".
"Никто не поверит, что наш портрет современен, но я могу подобрать стиль, если хочешь".
Я пожимаю плечами. "Ты - художник".
"Хорошо". Он откладывает телефон, кашляет. "Я готов идти,
