Я зло оборвал сам себя. Это называется «негативное мышление», Рус. Оно бесплодно и ни к чему не приведёт. Ищи лучше трещины в стенах. Честное слово, при всей бессмысленности это более разумное занятие для твоих мозгов.
...Так прошло три дня. Мы с трудом сдерживали вспышки безумия среди гражданских. Очень быстро выяснилось, что броневые двери убежища перекосило и заклинило, так что своими силами мы отсюда выбраться никак не можем. Среди жителей Ингельсберга были страдавшие клаустрофобией, и известие, что мы уже ни при каких обстоятельствах не сможем покинуть убежища, вызвало у них такие припадки, что, честное слово, милосерднее было бы застрелить их сразу, потому что никакие транквилизаторы и наркотики не могли прекратить их страданий.
Я по мере сил старался, чтобы моё отделение ни в коем случае не бездельничало. И решительно пресекал все разговоры типа: «Господин ефрейтор, а нас точно станут вытаскивать?..» Конечно, все слышали бесчисленные рассказки из серии «Десант своих не бросает», но одно дело героические повествования, и совсем другое – когда надо лезть в эпицентр стокилотонного взрыва.
Лейтенант пытался связаться со штабом. Безуспешно. Внешние антенны смело, а сигнал его собственного коммуникатора не мог пробиться через десятки метров грунта, брони и бетона.
Мы могли только ждать.
17
Три дня прошло. И ещё один. И ещё. Пять тысяч человек за нашей спиной быстро теряли рассудок. Медленная смерть в подземелье – не самый приятный способ расставаться с этим светом, можете мне поверить.
Несмотря на это, лейтенант заставлял нас непрерывно отжиматься от пола и проделывать все положенные комплексы десантной системы рукопашного боя. Угрюмые и осунувшиеся солдаты подчинялись плохо, двигались вяло – надежда гасла в них слишком уж быстро, они просто не знали, что это такое – надежда.
Наш взвод был собран «с бору по сосенке», всякий разный люд со всех концов Империи, польстившийся на относительно сытный солдатский паёк и положенные по выслуге лет льготы. Кто-то надеялся помочь своим родным, до сих пор не имевшим имперского гражданства, как Глинка. Кто-то рассчитывал сколотить хоть сколько-то деньжат и, отслужив, открыть какое ни есть мелкое, а своё дело. А Мумба шёпотом и под страшную клятву молчать признался мне, что ему надо выкупить своих каких-то достаточно дальних, но тем не менее важных для него родичей из долговой кабалы. Его родная планета давно и без всяких неурядиц влилась в состав Империи и потому избежала масштабной «зачистки», как случилось там, откуда была родом Гилви. Мятежных лордов её родины просто и без церемоний перевешали, а у Мумбы клановые вожди остались благоденствовать, только перебравшись из скромных домиков в роскошные офисы с зеркальными окнами. И средневековая система долгового рабства и ямных тюрем для несостоятельных должников продолжала действовать и даже процветала.
...Они приходили ко мне один за другим, испуганные, растерянные, уже понюхавшие пороху солдаты Империи, но ещё далеко не те, кого принято было называть Третьей десантной дивизией «Мёртвая голова», кто пошёл бы по трупам, равнодушно перешагивая через упавших и хладнокровно добивая раненых, если их нельзя было спасти.
Они искали утешения в разговоре. Они выкладывали мне нехитрые истории своих недолгих жизней. Так, наверное, исповедывались Рыцари Храма перед своим последним боем, когда орды язычников уже подступали к Храмовой Горе и последние пути отступления были отрезаны. Тогда среди удерживавших святыню рыцарей не нашлось ни одного рукоположенного духовника, и защитники исповедывались друг другу, словно первые христиане в подвалах Колизея, перед тем как выйти на арену с голодными львами.
Я узнал, что Фатих успел побывать в трёх молодёжных бандах (оно и неудивительно) и боится, что в последней драке на танцах убил своего противника до смерти, достав его по голове куском арматуры. Я узнал, что у Джонамани старшая сестра согласилась на постылый брак, чтобы остальная семья – одиннадцать ребятишек мал мала меньше – не умерла с голоду, потому что имперского пособия катастрофически не хватало. Я узнал, что сдержанный, хладнокровный Хань едва избежал на своей планете почётной, но несколько обременительной должности главного городского палача, поскольку его соплеменники истово верили в справедливость древнего свирепого изречения «око за око».
И всё это имело место прямо под носом у имперских генерал-губернаторов и гауляйтеров, или даже на самих Внутренних Планетах, где власть Его Величества кайзера была установлена давно и сразу, и опираясь на чьи войска, собственно говоря, группа офицеров и начала создавать ту самую Империю, гражданином которой я имею честь состоять.
Мы говорили. Нам просто больше ничего не оставалось делать. Микки с горечью признался мне, что сожалеет о своём атеизме – тогда не так страшно было бы умирать, а Назариан, напротив, изрыгал богохульства и заявлял, что одно лишь это сидение в заваленном подвале способно обратить самого истового католика в воинствующего безбожника.
Я тоже рассказывал. Но, в отличие от остальных, я не исповедывался. Я говорил о людях, которые шли с радостью и гордостью на смерть, потому что верили в истинность того дела, которому служили. Я приводил примеры. Я вспоминал историю – которую практически никто из них не знал, даже в пределах элементарного школьного курса. Меня это не удивило. Притчей во языцех успел стать один из рекрутов нашего взвода, Биймингалиев, который поначалу не знал даже таблицы умножения.
Я говорил и о нашей войне. Которую слишком многие в Четвёртом Рейхе очень хотели бы позабыть или представить в совершенно извращённом виде. Что стоит изменить вообще, подвергнуть полной цензуре все оставшиеся книги? Закончить, к примеру, войну в 1943 году от Рождества Христова. Сразу после высадки английских и американских войск в Сицилии и Курской битвы. Написать, скажем, что был заключен почётный мир, в Германии установилось новое правительство...
Подделать документы при нынешней технологии нетрудно. И что самое главное – люди любят верить в сказки. Тем более побеждённая некогда «стержневая нация»... Это было давно. Само собой, не осталось никого из живых свидетелей. И много ли таких, у кого в семье до сих пор хранятся запаянные в пластик для большей сохранности письма родных, типа «Дошли до Берлина»? А книги изъять нетрудно. Все архивы давно перешли на электронную форму хранения, так что надо просто на очень короткое время перекрыть доступ к группе документов, а потом вместо них выставить уже совершенно иные. И всё – прошлое необратимо изменится. Ведь бронзовый русский солдат в старом Трептов-парке имперской столицы давным-давно снесён. Даже его фотографии найти практически невозможно. Что, если, подумал я вдруг, это не есть лишь моя выдумка, что, если такой план на самом деле существует и осуществляется?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
