Развязав тесемки, Иван раскрыл папку и начал знакомиться с характеристиками и другими, представленными в личном деле, материалами.
* * *
Через полчаса отношение Старцева к сидевшему перед ним парню кардинально изменилось.
— Как же ты так, Антон? — потеплевшим голосом спросил он. — Прошел всю войну, от первого до последнего дня. Артиллерист, младший сержант. Получил осколочное ранение. Награжден орденом и двумя медалями.
— Простите… — Глаза парня снова наполнились слезами. — Но я не мог предать отца. Не мог…
Это был тяжелый момент. Наступила тишина. И даже писарь, повидавший в «допросной» всякое, перестал писать, поднял голову и с сочувствием смотрел на молодого человека.
Однако время поджимало. До шести вечера, когда Урусов должен доложить наркому о результатах расследования, оставалось немного.
— Антон, нам нужна твоя помощь, — мягко произнес Старцев.
Тот мимолетно коснулся пальцем щеки, распрямился:
— Я готов рассказать все, что знаю.
— Припомни, не упоминал отец в разговоре с тобой золото?
— Золото? Нет. О деньгах говорил. Будто у него есть накопления и нам на первое время хватит. А какое вас интересует золото?
Переглянувшись с коллегами, Иван спросил:
— Ты про вооруженное ограбление трофейного эшелона на Белорусском вокзале слышал?
— Которое с перестрелкой? Дня три-четыре назад?
— Да.
— Конечно, слышал. Весь город об этом говорит.
— Так вот, налет был совершен бандой твоего отца.
Антон в изумлении отшатнулся назад.
— Моего отца?!
— Да, не удивляйся. Я так полагаю, ты еще многого про него не знаешь. Несколько человек из охраны эшелона убиты и ранены. Кроме того, похищено несколько килограммов золотых изделий из ценнейшей коллекции немецкого археолога Генриха Шлимана. Эта коллекция, называемая специалистами «Золотом Трои» или «Кладом Приама», попала в нашу страну в качестве компенсации за нанесенный Германией ущерб. А твой отец, видимо считая, что пострадал от войны больше других, решил распорядиться ей по своему усмотрению. — Иван Харитонович говорил тихо, но очень убедительно. — И вот более сотни людей: оперативников, следователей, водителей, офицеров и солдат сбились с ног в поисках пропажи. Четверо суток без сна и отдыха.
Антон молчал. Уставившись в одну точку на краю письменного стола, он играл желваками и о чем-то размышлял.
Старцев намеренно не мешал ему.
Наконец, молодой человек очнулся. Посмотрев в глаза следователю, он уверенно сказал:
— Я знаю, где золото.
* * *
В половине пятого два служебных легковых автомобиля с номерными знаками Московского уголовного розыска подкатили к главным воротам Ваганьковского кладбища. Один из сторожей, узнав представителей правопорядка, мигом распахнул тяжелые чугунные створки. Машины проехали по центральной аллее и свернули на одну из примыкавших аллей.
— Дальше нам нужно на Щуровскую дорожку, но туда мы не проедем, надо пешком, — сказал Антон.
Автомобили остановились. На потрескавшийся асфальт аллеи выбрались Старцев, Васильков, Антон, Егоров, Бойко и Горшеня.
Указав направление, молодой человек повел следователей дальше…
Маршрут закончился возле необычного памятника, огороженного невысокой чугунной оградой. Из светлого куска мрамора умелый скульптор высек изящную женскую фигуру в длинном старомодном платье с закрученным вокруг ног подолом. Женщина стояла под тремя черными металлическими пальмами. На массивном постаменте виднелась наполовину стертая табличка, на которой едва читалась фамилия «Блювштейн».
Чуть задержавшись у захоронения своей прабабушки, Антон подошел к одной из соседних могил. Она выглядела куда скромнее: горизонтальная плита, невысокое надгробие. На табличке значилось: «Бринер Александра Николаевна».
Старцев встал рядом с Антоном.
— Твоя мама?
— Да, — тихо ответил молодой человек. — Это наш родовой склеп, устроенный отцом.
— Что-то не похоже на склеп. Скорее, обычная могила.
— Отец специально построил неприметный склеп, чтоб он не привлекал внимания посторонних. Золото должно быть здесь, под плитой.
Пораженный Иван кашлянул в кулак, подозвал сотрудников и приказал с максимальной аккуратностью отодвинуть горизонтальную плиту. Сам же достал пачку папирос, предложил закурить Антону.
Тот молча взял папиросу и присел на большой камень, специально вкопанный в землю вместо лавочки…
Под плитой оказалась чернеющая пустота склепа. В обширном пространстве на каменном постаменте стоял гроб Александры Бринер. Рядом виднелся постамент для второго гроба.
— В склепе ничего нет, — сообщил Бойко.
— Надо хорошенько проверить, — оттеснил его Егоров и полез вниз.
Очень скоро из-под земли донесся его радостный возглас:
— Есть! Под гробом спрятано несколько тяжелых свертков! Принимайте…
Вскоре на поверхность были извлечены шесть увесистых свертков из специальной промасленной бумаги. В четырех были тщательно упакованы изделия из коллекции Генриха Шлимана: браслеты, височные кольца, шейные украшения, диадемы, налобная золотая лента и ладьеобразная чаша. Были и мелкие вещицы: бусины, бисер, пластины сердцевидной формы, серьги…
В пятом свертке муровцы обнаружили малахитовую шкатулку с ювелирными изделиями общим весом более двух килограммов.
Здесь же оказались пачки советских купюр на сумму в несколько десятков тысяч рублей.
— Сколько работаю в МУРе, никогда не видел столько награбленного, — упаковывая раскрытые свертки, ворчал Егоров. — Это ж уму непостижимо! Тут квартальная зарплата огромного завода!
— Или годовой бюджет райцентра, — поддержал его Бойко.
* * *
Пока оперативники приводили могилу в порядок, Васильков и Старцев курили неподалеку.
— Что ж теперь с ним будет? — негромко спросил Александр, кивнув в сторону Антона. — Осудят парня?
— Думаю, осудят. Много, конечно, не дадут, но… годик-полтора посидеть придется.
— Да, жизнь — штука сложная.
— Согласен. Не дай бог оказаться на его месте, перед таким выбором…
Молодой человек все так же сидел на камне и будто не замечал копошащихся рядом людей. Его взгляд был прикован к маленькому букетику фиалок, лежащему под невысоким надгробием. Цветы были совсем свежие. Вероятно, ожидая его рано утром, отец, по обычаю перекрестившись, аккуратно положил их на камень.
Старцев затушил папиросу и поглядел на часы.
— Семнадцать с четвертью. Надо выдвигаться. Пока доедем в Управление, пока перенесем ценности в кабинет Урусова…
Почувствовав на плече чью-то руку, Антон очнулся от невеселых дум.
Рядом стояли Старцев и Васильков.
— Поехали, Антон. Пора.
Парень тяжело поднялся и, не оглядываясь, побрел к соседней аллее, где стояли автомобили.
Эпилог
Москва4 августа 1945 года.
Вечером в первую субботу августа в столовой Управления московского уголовного розыска был накрыт огромный П-образный стол. На подоконниках благоухали цветы, глухую стену украшал длинный плакат с поздравлением от коллектива Управления. В углу на столе стоял граммофон, рядом на стульях лежали аккордеон и гитара.
Помимо родственников, на свадьбу Александра и Валентины были приглашены муровцы и медработники из больницы на Соколиной Горе. Всего за столом уместилось более шестидесяти гостей.
Невеста была в красивом белом платье, жених — в элегантном черном костюме.
В семь вечера — едва гости успели занять места — в столовую спустился комиссар Урусов. Подняв бокал с шампанским, он произнес короткую речь, пожелав молодым долгой, счастливой и безоблачной совместной жизни. Затем извинился и, сославшись на дела, удалился.
Гости пили, закусывали, кричали «Горько!» и танцевали.
В разгар веселья слово взял свидетель со стороны жениха — Иван Старцев. Рана на его правом плече зажила, рука прекрасно работала. А вот без тросточки он пока не обходился.
