Впрочем, с точки зрения Ларисы Ивановны, ничего особенного в этом Ван Дер Дейе, как и в каком-нибудь Лукасе Кранахе Старшем, тоже уехавшем в Японию, нет. Ей нравились русские художники XIX века, особенно исторические. Васнецов, например, или Суриков. Но самой любимой ее картиной была «Последние минуты Дмитрия Самозванца» Бенинга. До чего здорово все нарисовано, каждая деталь костюма, ковер, даже щербинки в оконном проеме – глаз не оторвешь! Исторически-достоверные детали. Лариса Ивановна пользовалась каждым моментом, чтобы забежать в зал XIX века, ну и посетителям этак ненавязчиво подсказывала: обратите, мол, внимание, вот истинный шедевр…
Конечно, она и теперь не удержалась, чтобы вскользь не посоветовать этому намасленному парню:
– Когда будете в зале девятнадцатого века, взгляните на Бенинга. Уникальный экспонат!
Молодой человек сказал:
– Спасибо, обязательно, – и пошел по направлению осмотра, в зал древнерусской живописи, где висело несколько весьма ценных икон.
И тут снова открылась входная дверь. Лариса Ивановна удивленно переглянулась с кассиршей Любой. Считай, до полудня просидели вообще в пустоте, а тут народ появился. Вообще, чтобы в первой половине дня во вторник, сразу после выходного, пришло сразу два посетителя, – это просто нечто. Как любил говорить Костя Аверьянов, бывший охранник музея (царство ему небесное, бедняжке!), «не иначе леший в лесу сдох».
При мысли о Косте у Ларисы Ивановны сразу портилось настроение, и она не больно-то приветливо взглянула на новую посетительницу. Хотя та оказалась весьма симпатичной: высокая девушка с удивительно красивыми волосами – редкостного бледно-золотистого цвета. У Ларисы Ивановны тоже когда-то волосы были красивыми, правда, погуще оттенком, и как бы порыжее. В романах такие называют бронзовыми. Теперь от прежней бронзы ничего не осталось, сплошная седина, но она всю жизнь гордилась тем, что никогда волос не красила. Ведь стоит один раз покраситься – и все, прежнего цвета уже не вернешь! Вот эта девушка – молодец, сразу видно, у нее свой цвет. Челочка такая пикантная, и уложены волосы красиво, как бы волной на затылке… Приятная особа, только одета мрачновато: серая юбка, блузон и сверху черный жакет – просторный, шелковый, ниспадающий складками вдоль ее стройного тела почти до колен. И еще черный шелковый платочек на шее. Лицо девушки почему-то показалось Ларисе Ивановне знакомым. Ну, наверное, она здесь уже бывала, в музее-то, вон как уверенно поднялась по лестнице и прошла в зал, однако сказать про Бенинга Лариса Ивановна ей все-таки успела.
Любе, наверное, посетительница тоже показалась знакомой, потому что кассирша пялилась на нее совершенно неприлично. И чуть только девушка скрылась за поворотом коридора, Люба выскочила из-за барьерчика кассы и взбежала к Ларисе Ивановне на полуэтаж.
– Узнали?! – шепотом выкрикнула она, прямо-таки дрожа от возбуждения.
– Кого?
– Ну, эту красотку!
– Лицо показалось знакомым… – промямлила Лариса Ивановна.
– Да вы что! – возмутилась Люба. – Забыли?! Это ж Кости Аверьянова женушка, в смысле, вдовушка! Сонька ее зовут! Помните, как на поминках…
– Да не была я на Костиных поминках! – надулась Лариса Ивановна, которая никак не могла простить судьбе прошлогоднюю пакость: уложить ее с тяжелейшей ангиной в постель, да не в декабре – январе, к примеру, когда сам бог велел всем болеть, а в разгар жаркого августа. У нее держалась такая температура, что и думать не могла о том, чтобы съездить на кладбище, проводить в последний путь Костю Аверьянова. К нему Лариса Ивановна всегда прекрасно относилась. По слухам, Костина вдова не собирала никого ни на девятый, ни на сороковой день, за что подверглась всеобщему осуждению. И вообще о ней ходят такие разговоры…
Лариса Ивановна огорченно покачала головой. Глядя на эту молодую женщину, и не скажешь, что она ведет себя аморально. В ней нет ничего вульгарного, одета даже слишком скромно. Кстати, в эти дни Костина годовщина, чуть ли не вчера, если Лариса Ивановна ничего не путает.
Интересно! То есть эта Соня практически в трауре пришла на место работы мужа – как бы почтить его память? Трогательно, особенно если вспомнить этот черненький платочек… Очень трогательно!
– Лариса Ивановна! – чуть не подпрыгивая на месте, взмолилась Люба. – Пожалуйста, хорошенькая, посидите в кассе, а? Смерть как хочется еще на Соньку поглядеть. Говорят, она знаете что с мужиками вытворяет?!
Лариса Ивановна поджала губы.
– Нет, Люба, извини, но к кассе я больше не подойду! – сказала непреклонно. – А то у тебя опять или буклетов не хватит, или недостача денег случится, как в прошлый раз. Надо самой аккуратнее быть, а не на других сваливать!
Люба тоже поджала губы и молча вернулась в кассу. Ну, было такое дело, один разочек Люба напрасно спустила собак на Ивановну. Но ведь пропавший буклет потом нашелся! И десятка, завалившаяся под стол, нашлась. До чего же злопамятна эта старая крыска Лариска! Правда, Люба тогда, кажется, так и забыла перед ней извиниться… Но ведь это произошло чуть не два года назад, пора бы и забыть.
Лариса Ивановна с непреклонным видом поднялась на второй этаж. Какая все-таки наглая эта кассирша Люба. Главное, Лариса Ивановна сама только что собиралась попросить Любу подменить ее тут, у начала осмотра. Ей и самой ужасно хотелось посмотреть на эту Соню Аверьянову, у которой такой приличный вид и такая скандальная репутация. Но теперь, конечно, придется торчать на боевом посту несходно, никуда не отлучаясь, не то мстительная Любка незамедлительно настучит директрисе, а у той с пенсионерками разговор короткий. Вон сколько проблем было у Ларисы Ивановны в прошлом году, после ее слишком долгого больничного! Честное слово, некоторые люди относятся к старикам так, будто сами никогда стариками не станут.
Ну да ладно. Она все равно еще увидит Соню – когда та станет переходить из зала в зал. И вообще, сегодня не вышла на работу смотрительница зала «Искусство Серебряного века», Лариса Ивановна ее как бы подменяет, вот тут и разглядит эту скандальную особу как следует.
* * *
Этот роскошный дом на улице Минина был первым среди тех «сталинок», в которых, по мнению нижегородцев, живут исключительно небожители или потомки старосоветских партийных чиновников. Теперь прежних жильцов медленно, но верно вытесняют обладатели больших денег.
Что и говорить: дом внушительный, однако площадь возле памятника Чкалову являлась местом проведения всех городских торжеств и митингов, сопровождавшихся мощными шумовыми эффектами. Не было воскресенья (а то и субботы), чтобы здесь что-нибудь громогласно не выкрикивали в мегафон или микрофон, не грохотала звукозапись или «живая музыка», не пронзали небеса спортивные самолетики, не испускала чадные облака боевая техника, не гремели пушечные залпы, не маршировали милиционеры, пожарники, инспекторы дорожного движения, юные спортсмены, коммунисты, «белые цветы», участники всех войн и революций, бывшие пионеры, нынешние скауты, бастующие учителя, воинствующие хасиды – да мало ли еще кому взбредало в голову провести выходной у памятника Чкалову! И невольными участниками всех этих торжеств становились жильцы дома номер один. На Первое мая и День города (а раньше и на Седьмое ноября!) окна фасада завешивались уродливыми плакатами, и чуть ли не всю зиму денно-нощно мигала огнями огромная елка.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
