Читаем без скачивания Крещенский апельсин - Елена Басманова

– Отобедал у Палкина, у стойки, – доложил Лапочкин, проходя к столу начальника и шумно топая галошами, чтобы сбить с них налипший снег. – Так что мы имеем?

Он уселся, закинул ногу на ногу и, достав папироску, постучал бумажным мундштуком по крышке коробочки с надписью «Дункан».

– Докладывайте о результатах ваших поисков, – мягко проявил свою власть Тернов.

– Докладываю, – не стушевался Лапочкин. – Наведывался в квартиру. Съемная. Заходил внутрь. Беседовал с камердинером. Мужик брянский, глупый. С барином прибыл в столицу. Однако на имя Асинька клюнул, хотя и клялся, что барин предосудительных знакомств не ведет. По глазам его понял, что красотка в дом захаживала.

Тернов побарабанил пальцами по зеленому сукну и заметил:

– Вряд ли он так неосмотрителен. Да и дамочка приметная – сама Айседора Дункан.

– Вот оно что. – Лапочкин сверкнул глазками-буравчиками. – Танцовщицу бы и дворник, и швейцар приметили бы, жар-птица. А дворник из необычного помянул только, что от Гарноусова иногда по черной лестнице два подозрительных человека спускаются, воротники подняты, лица волосом заросшие. Полагаю, грим.

– Свидания депутат мог и по телефону назначать, и не обязательно у себя в квартире встречаться, – скороговоркой произнес Павел Миронович.

– Вот почему у камердинера глаза забегали, когда я имя «Асинька» назвал. Слышал, стервец, любовные восторги барина.

– И какой вывод изо всего этого можно сделать? – Тернов проявлял нетерпение.

– Выводы следующие. – Лапочкин помолчал, пожевал губами. – Первый: у депутата была любовница. Второй: он соблюдал меры предосторожности. И третий вытекает из второго: письма он не писал и от нее писем не получал. Он не дурак, чтобы такие компрометирующие документы доверять почте. Побоится перлюстрации. Такой адюльтер попахивает скандалом. Вдобавок, могут и в шпионаже в пользу Америки обвинить.

– Ну вы уж хватили через край, Лев Милеевич, – не поверил Тернов.

– Ничего не через край. Еще не известно, что эта Айседорка в России делает. У нас таких босых баб, как она, на сцену можно выпускать дивизиями.

– И что же дальше?

– А вот что. Листок-то мог принадлежать и не Гарноусову, а тому, второму, неизвестному. Да и письмо ли это?

– По-вашему, Айседора Дункан еще кого-то охмурила? – опешил Павел Миронович.

– Наверняка, и не одного. – Довольный Лапочкин откинулся на спинку стула. – Однако вернемся к нашим баранам. Что же мы имеем, любезный Павел Мироныч? Мы имеем подозрительную встречу депутата в подозрительном месте, в дешевом парикмахерском салоне. Зачем ему при камердинере ходить бриться в салон? Заметьте, он пришел без сопровождающего. Значит, опасался свидетелей. В салоне он с кем-то встретился, но факт встречи с неизвестным депутат отрицает. Портрет испарившегося клиента у вас имеется. И именно у этого неизвестного выпал тот самый листок бумаги, который мы спервоначалу приняли за любовное письмо. Так?

– Пока изъянов в вашей логике не вижу. – Павел Миронович благосклонным кивком одобрил ход мысли подчиненного.

– Теперь переходим к выстрелу. Стрелял не господин Шалопаев, невинно пострадавший при задержании. Пистолет его чист, о чем и сообщил эксперт. Да и сам Шалопаев говорил о стрелявшей женщине. Так?

– Которая потеряла галошу, – добавил Тернов.

– Как это все соединить? – Лапочкин пронзил начальника торжествующим взглядом.

– А черт его знает, как! – пробурчал Павел Миронович. – Таинственный клиент неизвестен, стрелявшая дама неизвестна. И на галоше ничего не написано, нет даже металлического инициала владелицы.

– Остается один выход, – подсказал опытный агент, – изучить текст письма.

– Что там изучать? – Павел Миронович скептически скривился. – Бессвязная мешанина из фривольных любовных словечек.

– В этой бессвязности должна быть какая-то связь! – настаивал Лапочкин.

– Тогда думайте. Ваша опытность здесь полезнее.

– Я уже успел подумать, пока обедал, – сказал помощник следователя и, увидев гнев в глазах Тернова, поскорее продолжил, чтобы тот не подумал, что издевается над зеленым начальником. – Вариант объяснения существует. И причем только один. К нам попал конспект любовного разговора.

– Как конспект? – не понял пораженный Тернов. – Если ваш камердинер и слышал любовные излияния своего барина по телефону, ответных-то речей он слышать не мог.

– Правильно мыслите, Павел Мироныч, – похвалил Лапочкин, – камердинеру вести конспект и незачем.

– Тогда конспект вела горничная балерины? – осторожно попробовал новую версию Тернов. – Но и здесь неодолимое препятствие того же характера.

– Не забудьте, что конспект должен был попасть в руки одного из двух: или Гарноусова, или неизвестного клиента. Если горничная балерины передала кому-то из мужчин свой конспект, то тогда кто стрелял? Неужели Айседорка? – подстегнул нерешительную мысль молодого начальника старый сыщик. – Зачем? Деньги на балетные школы для малолетних эльфов-босоножек покушением разве вышибешь?

Тернов выдвинул нижний ящик стола, вынул из него галошу и водрузил на стол. С минуту полюбовавшись на резиновое изделие, он с сомнением заключил:

– Для Айседоры все-таки маловата. Видел я сегодня ее ступни вблизи – гренадерские.

– Отлично, – одобрил Лапочкин. – Значит, мы пришли к выводу, что Айседорка не стреляла и не убегала, потеряв галошу. Вместе с тем конспект любовных речей не могли вести камердинер депутата и горничная балерины. Что остается?

– Остается допустить, что замешано третье лицо. Вы установили место тайных свиданий парочки? – радостно охнул Тернов и сконфуженно оглянулся на возившегося с синей папочкой письмоводителя.

– Нет, – усмехнулся Лапочкин. – Зачем ноги трепать? Это нам ни к чему.

– Как – ни к чему? – Павел Миронович нахмурился. – Именно в тайное гнездышко и проник соглядатай, который слышал воркотню любовников.

– Под кроватью он, что ли, по-вашему, сидел? – грубо возразил Лапочкин, и Тернов залился краской стыда.

– А хоть бы и сидел! Все равно где – под кроватью, в шкафу, за стенкой! Если злоумышленник опознал в парочке известных людей, вполне мог спрятаться и записывать с целью шантажа. А потом кому-нибудь из газетчиков предложить за хорошие деньги. Да хоть бы в тот же журнал «Флирт»… – К концу тирады, которую он начал из упрямства, Тернов говорил уже уверенней.

– Насчет шантажа вы ухватили проницательно, – похвалил упрямца подчиненный, – однако и кроме «Флирта» немало бульварных изданий. А у вас доказательств нет, что именно туда…

– Есть доказательства, есть! – уперся Тернов. – Я там, у Думы, видел сотрудника «Флирта». Он там отирался с неизвестной целью.

– Тогда вообще ерундистика получается, – обреченно вздохнул Лапочкин. – Человек, подслушавший и записавший любовные излияния депутата, встретился в салоне с депутатом, а должен был встретиться с журналистом! Журналиста вы схватили, и он действительно из «Флирта». И сегодня он крутился, как вы говорите, у Думы…

– У Думы был другой, – завял Тернов и тут же взбодрился: – Хотя, скорее всего, они в сговоре.

– Версия усложняется, – мрачно констатировал Лапочкин. – Подслушивающих было двое. Один сидел в шкафу, другой прятался под кроватью. Допустим. Тогда кто и в кого стрелял?

Тернов, покосившись на письмоводителя, притихшего в своем углу с открытым ртом и навостренными ушами, сделал ему привычный знак, означающий просьбу подать чай. В горле дознавателя пересохло. Он чувствовал себя загнанным в угол. Долго ждать не пришлось.

Отхлебнув чай из принесенного стакана в казенном подстаканнике, первым заговорил Лапочкин.

– А вы обратили внимание на самое главное?

– Что вы называете главным?

– Главным я называю то, что у этого, с позволения сказать, письма нет ни начала ни конца… Оно обрывается буквально на полуслове.

– Разумеется, я это заметил, – тоном, не допускающим возражений, прервал помощника Тернов. – К нам попал лишь один из нескольких листков.

– Я и не сомневался в вашей проницательности, – Лапочкин отвел глаза, – тогда получается, что остальные листки находятся у журналиста.

– Получается так, – согласился Тернов. – Вы думаете, надо провести обыск у обоих?

– Не раньше чем через два дня, – заявил помощник. – Чтобы поймать с поличным. К тому времени материал для очередного номера будет готов к отправке в типографию.

Тернов задумался. Перед ним возникла обольстительная госпожа Май. Врываться в редакцию возглавляемого ею журнала Тернову не хотелось. Однако ее откровенные заигрывания в стремлении спасти от возмездия Шалопаева могли свидетельствовать о том, что журналисты действовали с ее ведома. Или по ее заказу. Но если прийти к ней и прямо спросить, она не признается. А может быть, она и стреляла? Но зачем?