как будто сдувая пыль со старой пластинки, которую не слушали много лет. — На мой шестнадцатый день рождения дед подарил мне стопку документов и напутствие. Ты не должен убивать, но если должен, то убивай тех, кто заслуживает смерти. Все люди в досье были людьми, которые избежали правосудия. Другие убийцы охотились на невинных и слабых. Каждого из них каким-то образом не удавалось поймать, или полиция не могла их осудить. Они просто продолжали появляться после смерти Эдмонда, всегда прибывая в первый вторник июня и последний четверг октября. Их оставляли в абонентском ящике в центре города, выставляя счета на вымышленное имя.
— Ты убиваешь других убийц?
— Угу, — хмыкает он.
— И Мэй так и не узнала?
Его плечи напрягаются при упоминании ее имени, но он быстро бросает нарезанные овощи в кастрюлю и встряхивает ее, чтобы перемешать их.
— Я думаю, она подозревала, но наслаждалась блаженным неведением. Эдмонд сказал мне, что единственный способ защитить окружающих — это держать их в неведении. Он был единственным, кроме тебя, кто знал об этом. Для Мэй я всегда буду Тэтчером, ее внуком, а не человеком, который убивал людей в подвале семейного поместья.
Она знала больше, чем ему хотелось бы думать. Наш разговор в саду сказал мне, что она знала, но я думаю, что она любила его. Возможно, это было отрицание, но Мэй более чем осознавала, кем был ее внук.
Это… это имеет смысл. Почему он такой скрытный. Он чувствовал, что это единственный способ защитить ребят, Мэй, меня, от того, кем он является. Дистанция — чтобы оградить нас от него.
— Подожди, — я нахмурила брови, страх подстегнул мой пульс. — Подвал? Это там ты это делаешь? Тэтчер, полиция провела рейд в поместье. Ты оставил…
— Я не дурак, Лира, — прервал он меня, доставая из духовки какой-то хлеб и кладя его на столешницу. — Подвал — это просто. Подвал. Я убрал все следы пыток до того, как нашли тело Мэй. Очистил и оставил в безупречном состоянии.
Пока он готовит, доставая тарелки из шкафа, между нами воцаряется тишина. В этот уединенный момент, когда между нами поселяется его правда, я понимаю, как сильно он мне нравится.
Как сильно я его люблю. Я готова зубами разорвать весь мир, чтобы заполучить его. Я готова лгать, красть и обманывать ради его безопасности.
И все же это не гарантирует нам счастливой жизни.
Один только этот факт калечит меня. Знать, что ты можешь заботиться о ком-то так чертовски сильно, и вселенной будет недостаточно, чтобы позволить тебе жить в этой любви.
Моя мать не была религиозной, я не религиозна, но если бы это означало сохранить его навсегда, я бы молилась.
Мир уже показал мне столько тьмы, подарил Тэтчер больше страданий, чем должен нести один человек. Я бы молила любого Бога, чтобы у нас был мягкий конец. Тихий, не требующий ничего, кроме покоя.
Знать его — это и благословение, и проклятие.
Теперь это еще опаснее. Ставки повышаются с каждым слоем, который я снимаю. Чем ближе я к нему, тем больше мне придется потерять в конце.
Я смотрю на его спину, на то, как он двигается, и мое сердце вздыхает.
Пожалуйста, думаю я, пусть у нас будет тот конец, которого мы заслуживаем. Он даже не обязательно должен быть счастливым. Мне просто нужно, чтобы у нас был он.
— Я слышу, как напряженно ты думаешь, — говорит он, ставя передо мной тарелку с дымящейся едой, его льдисто-голубые глаза искрятся весельем. — Не хочешь поделиться, что тебя так озадачило?
— Я никогда раньше не ела домашней еды, — резко говорю я, что, возможно, не совсем то, о чем я думала, но это не ложь. — Для меня это впервые.
Тэтчер опирается руками на край острова прямо передо мной, на его губах играет ухмылка.
— Тогда можешь добавить это в список первых разов, которые я у тебя украл.
Тепло разливается по моему животу.
Я стараюсь не замечать румянец на своих щеках, когда беру вилку и накалываю кусок курицы.
— Моя мать ужасно готовила. Это одна из тех вещей, которые я отчетливо помню о ней. Это и запах подгоревшего попкорна.
Еда Тэтчер точно такая, какой я ее себе представляла. Чертовски вкусная. Я не думаю, что есть что-то, что он делает плохо.
— Расскажи мне о ней, — он опирается на локти передо мной, мышцы на его плечах напрягаются.
Я сглатываю.
— О моей маме?
Он кивает, накручивая макароны на вилку, и смотрит на меня, когда откусывает кусочек.
— Почему?
— Не ты одна заинтригована кем-то в этой комнате, Лира.
Обычно это я допрашиваю его, заставляя его открыться, чтобы я могла узнать все, что составляет его сущность. Я не привыкла быть той, кого кто-то знает, и я думаю, что это потому, что я никогда не хотела, чтобы кто-то знал меня.
Не совсем так.
Я призрак, потому что я выбрала быть им. Это всегда было проще, чем делиться частью себя.
— Она была… — я запнулась, пытаясь найти все слова, чтобы описать мою мать тому, кто никогда не знала, какой невероятно особенной она была. — С ней никогда не было скучно. Я знаю, что многие дети ненавидят домашнее обучение, но я любила проводить с ней время. Она помогала мне ловить божьих коровок, брала меня с собой на работу и позволяла кормить всех животных, которые пугали людей. Я помню, как она была строгой, но все равно разрешала мне сначала съесть десерт.
От внезапного желания съесть что-нибудь сладкое у меня пересохло во рту. Слезы застывают в уголках моих глаз, когда я понимаю, что впервые за долгое время говорю о ней вслух.
— Она никогда не пыталась сделать из меня кого-то. Не было никаких ожиданий, что я стану кем-то другим. Кем бы я ни стала, она бы меня любила.
Я чувствую, как по щеке скатилась слезинка, и я быстро вытираю ее рукавом, мягко улыбаясь Тэтчеру, который смотрит на меня ничего не выражающим взглядом.
— Когда я была маленькой, я была одержима этим платьем с бабочками. Оно было фиолетовым, и на нем были изображены монархи (прим. пер. — Вид бабочек). Я носила его, не снимая несколько месяцев подряд, и она стирала его для меня каждый вечер.
— Ты скучаешь по ней, — говорит он, осторожно поднимая большой палец, чтобы вытереть мои слезы. Это так непринужденно, как будто он делает это постоянно. Мягкое прикосновение его кожи к моей уговаривает меня.
— Очень сильно, — я наклоняюсь к нему, обвивая пальцами его запястье. —
