вцепилась в край ванны, как будто цеплялась за здравый смысл.
— Я не собираюсь кончать ради тебя.
Я стиснула зубы и уставилась на него, пытаясь представить тучного, больного посетителя, который однажды пытался изнасиловать меня за ужином. Но Сефер ворвался в мою фантазию, вырвав горло мужчине, прежде чем трахнуть меня на столе, измазав меня едой и кровью, а затем слизав это.
— Я никогда не приду за тобой.
Но, черт возьми, я была близка к этому.
— Это восхитительно, что ты думаешь, что у тебя есть выбор. Ты забываешь — ты принадлежишь мне. Вся ты.
Затем он наклонился ко мне, и его губы завладели моими, когда он ввел в меня третий палец.
Черт. Это было так много. Слишком много. Сладкая боль, которая скользнула внутрь, растянула и раздвинула мои границы, когда его язык проник в мой рот, заявляя, что это его, красноречивее любых слов.
Моя кульминация билась о прутья моего контроля.
Нет. Нет. Нет. Я не могла. Я бы не стала.
Но я целовала его в ответ, постанывая ему в рот, позволяя ему поглощать мои звуки, мое дыхание, мою последнюю крупицу здравомыслия.
И что-то во мне набухло и выросло, мучительно медленно распространяясь чистой радостью. Это пронеслось по моим нервам, как птица в клетке, которой наконец дали полет.
Он дернул меня за волосы, и мир взорвался. Мой крик разнесся по ванной, в равных долях достигая кульминации от удовольствия, стыда и гнева из-за того, что он заставлял меня кончать так чертовски сильно, что это исходило не только из моего тела, но и из самой моей души.
И какой-то ужасной, омерзительной части меня это понравилось.
ГЛАВА 27
Одного раза было недостаточно.
Он овладевал мной снова и снова… Пока я не сбилась со счета, и один оргазм не перешел в следующий, грани размывались и кипели от ненависти и желания. Пока слезы не потекли по моим щекам, и потребовалось всего лишь легчайшее прикосновение, чтобы я снова рухнула на край.
Я не знала, что могу кончать так много и так сильно. Никогда еще не чувствовала ничего настолько невероятного и ужасного одновременно.
— Пожалуйста, — захныкала я, когда он уткнулся носом в мое горло, клыки задели яремную вену.
Просто это легкое прикосновение было похоже на пронзающий мою плоть кинжал, настолько чувствительным было мое тело. Его пальцы во мне слились в бурлящую массу ощущений и удовольствия, с которыми я не могла справиться. Мне удалось оторвать одну ногу от края ванны, но другую он крепко держал своим хвостом.
Он отстранился, медленная улыбка расширилась на его лице, когда он встретился со мной взглядом.
— Что, любимая? Что «пожалуйста»?
— Пожалуйста, остановись.
Я разрыдалась, когда он это сделал.
Я ожидала, что он продолжит, продолжит мучить меня, теперь он нашел новый способ делать это, и я была в его власти.
Но он остановился.
— Там. — Он произнес это так, словно стоял над хорошо выполненной работой. Медленно, очень медленно он убрал от меня пальцы, и я прислонилась к бортику ванны.
Мир затуманился, когда руки обхватили меня. Они не дразнили и не мучили, просто подняли меня и обернули огромное пушистое полотенце вокруг моего безвольного тела.
Должно быть, я впала в некое подобие полудремы, пока он нес меня, потому что следующее, что я осознала, было то, как он опускал меня на кровать.
Теперь он собирался трахнуть меня. Когда я не могла наслаждаться этим. Да, это было именно то, что он бы сделал. Возможно, он попытался бы пристыдить меня, кончив мне на лицо или что-то в этом роде. У меня не было сил остановить его… но он остановился, когда я попросила, так что, возможно, он не стал бы трахать меня, если бы я сказала ему «нет».
Но вместо того, чтобы убрать полотенце, он плотнее обернул его вокруг меня, обхватил его руками и сел у изголовья кровати, посадив меня к себе на колени. Слабый гул, похожий на мурлыканье, вырвался из его груди в мое дрожащее тело. Это успокоило меня, облегчило дыхание, остановило дрожь. Он гладил мои волосы и щеки, мои закрытые веки.
Теперь его прикосновения были не слишком сильными. Это вернуло меня с края пропасти. Я даже не знала, когда перестала плакать, но он смахнул слезы с моей кожи и поцеловал в лоб.
Внутри боль от желания была не чем иным, как воспоминанием. Боль от слишком многого тоже исчезла, и на ее месте мое тело гудело от удовлетворения. Я чувствовала пульс на горле, сердце в груди. Я остро ощущала мягкость полотенца, яркие искры мыслей, мелькавшие в моей голове.
Что-то глубокое и гладкое поселилось во мне. Своего рода покой.
Потому что я была жива. И я никогда не чувствовала этого так остро.
Это было то, что он пробудил во мне с самого начала. Страх, что он собирается казнить меня, был самым живым, что я когда-либо чувствовала до этого момента. Его вызов, его наказания, перчатка, которую он бросил к моим ногам, — они только заставили меня почувствовать это еще сильнее.
Ненавидеть его. Бояться его. Отказываться отступать от него. Все это пронзило меня с необузданной интенсивностью десятилетия потерянных эмоций. Десятилетие живой смерти. Десятилетие скорби отвергнуто. Десятилетие, в течение которого я жила одержимостью и ничем другим.
И теперь я почувствовала.
Черт возьми, я чувствовала.
Оно жгло. Оно разрывало. Оно убаюкивало и поглощало. Это был яркий огонь и еще более яркий лед. Это причиняло боль и радовало, замораживало и сводило с ума.
И он, фейри, убивший мою сестру, открыл все это.
— Я ненавижу тебя. — Я не знала, сколько времени прошло с тех пор, как мы добрались до кровати, но я снова достаточно контролировала свое тело, чтобы заговорить. Я сделала это сейчас, глядя на него снизу вверх со всей порочной интенсивностью, которую лелеяла.
Мое спокойствие улетучилось вместе с моим тяжелым дыханием.
— Я тебя чертовски ненавижу.
Его брови сошлись на переносице, и он прищурил глаза, как будто пытался понять, на что смотрит.
— Я всего лишь пытаюсь заботиться о тебе. Почему это тебя так беспокоит?
— Почему? — Я засмеялась и попыталась вырваться из его объятий и туго обернутого полотенца.
Он забыл. Скольких людей он убил, что может так легко отмахнуться от воспоминаний?
Я бы заставила его запомнить.
— Потому что ты убил мою сестру, ты, кусок дерьма.
Складки между его бровями углубились, как будто он был смущен.
Сбит с толку, потому что он не помнил. Ему было все равно. Ему было наплевать на Зиннию, на жизнь, которую он отнял, или на ту, которую он оставил разрушенной.
Я высвободилась из-под полотенца, легкие горели, когда я перекатилась на колени, лицом к нему, не заботясь о том, что я голая.
— Десять лет назад. Луминис. — Слезы жгли мне
