Я выжил. Но Купер…
Купер не выжил. Его украли у меня, и в этом нет ничего везучего. Я должен был умереть вместо него.
Начинает играть орган, и я встаю. Мои ноги дрожат так, что я спотыкаюсь, но хватаюсь за скамью перед собой. Я не могу обернуться, не могу смотреть, как носильщики несут его к алтарю. Даже если бы моя рука не была сломана, у меня не хватило бы сил нести его гроб. Не тогда, когда всё внутри меня сломано. Я выжил, но он забрал меня с собой, и всё, что осталось — это пустая оболочка и сердце, которое разлетелось на миллион осколков.
Давясь рыданиями, я смотрю прямо перед собой на незабудки и белые розы, которые окружают платформу, на которой вскоре будет стоять его гроб. Мои глаза затуманиваются, и я сердито смахиваю слёзы. Я так устал плакать. Я так устал существовать в пространстве, лишённом любви всей моей жизни. У меня болит в груди, и я презираю биение своего сердца, которое напоминает мне, что я здесь.
Я очнулся на больничной койке, моё тело было в ссадинах, а разум затуманен. Один взгляд на мою мать сказал мне всё, что мне нужно было знать. Её слова, подтвердившие мой самый большой страх, привели меня в бешенство, пока медсестра не дала мне что-то успокаивающее, и с тех пор я почти не произнес ни слова.
Мне нечего сказать. Никакие слова, никакие мольбы, никакие гребаные слёзы не вернут его обратно.
Неделю назад мой мир перестал вращаться.
Играет инструментальная версия "Dancing in the Sky", и я затаиваю дыхание, когда в поле зрения появляются люди, несущие гроб, и осторожно опускают его на платформу перед церковью. Дункан, одетый в черный костюм с черным галстуком, наклоняет голову и прислоняет её к гробу. Его плечи трясутся, и моя мама бросается к нему, поднимая его на руки. Его рыдания громкие, достаточно громкие, чтобы их можно было расслышать даже сквозь музыку. Позади меня кто-то ещё плачет. Они вообще знали его? Любили ли они его так же, как я? Стали ли они совершенно другими людьми из-за того, что он ушел?
Рядом с Дунканом стоит Кайден, опершись одной рукой на глянцевое красное дерево. Он бледен, и порезы на его лице выделяются, как яркое напоминание о том, что он, как и я, выбрался из-под обломков. Я отворачиваюсь, потому что не могу смотреть на него. Он — болезненное напоминание, призрак. Все те времена, когда я думал, что они совсем не похожи, я вижу это сейчас. Я вижу, насколько они были похожи, и я не могу этого вынести. Внутри меня таится тьма, которая желает, чтобы он умер вместо Купера. Я опускаю голову. Купер возненавидел бы меня за эту мысль, хотя от этого она не становится менее правдивой.
Священник начинает говорить, прося нас присесть. Рядом со мной Сейдж, одетая в черный брючный костюм, берет меня под руку. Она тоже плачет. Все плачут. Я хочу наорать на них и сказать, что это не поможет. Ничто не поможет. Как это может помочь? Купер мертв. Он был лучшим, что когда-либо случалось со мной, и он ушел. Когда я видел его в последний раз, он улыбнулся мне. И теперь я никогда больше не увижу этой улыбки.
Пока священник говорит о том, как Купера любили, и как трагично, что такая юная жизнь была потеряна, я закрываю глаза и думаю о нем. Я делал это так много раз на прошлой неделе, и это единственное, что помогает мне пережить день.
— Однажды я выйду за тебя замуж, Купер Кэррингтон. Я надену кольцо на твой палец, построю дом и буду любить тебя вечно. — Его улыбка яркая, а глаза тёплые.
— Я буду настаивать на этом, — говорит он. — И лучше всего начать экономить, мне нужно большое кольцо и пышная свадьба.
Сейдж обнимает меня крепче, я утыкаюсь лицом в её шею и плачу. Мое сердце снова разбивается. Иногда по утрам, как сегодня, я просыпаюсь от яркого сна о нём и на секунду забываю, что его больше нет. В такие моменты, когда реальность бьет меня по лицу, я чувствую, как моя душа разбивается вдребезги. Жестокий день сурка, которого я, кажется, не могу избежать.
— Я люблю тебя, Джейми. Я так рад, что ты мой.
Священник просит нас всех встать, и я бросаю взгляд направо, где по-прежнему сидит Кайден, обхватив голову руками. Никто не утешает его, и я знаю, что Купер хотел бы, чтобы я это сделал, но я не могу вынести мысли о близости с ним. Это слишком больно.
К концу службы я дрожу, несмотря на плотный костюм, который на мне, и теплоту дня. У меня сводит живот, а рубашка кажется слишком тесной. Я отчаянно хватаюсь за галстук, чувствуя, как паника клокочет у меня в груди, пока Сейдж не встает передо мной и не развязывает его. Расстегнув верхнюю пуговицу, я могу дышать, но каждый вдох причиняет боль. Это не физическая боль, а глубокая, раздирающая душу мука, поселившаяся внутри меня.
Играет тихая музыка — песня, которую я узнаю, потому что это та, которую он любил, та, которую я спел ему однажды вечером всего несколько недель назад. Люди возлагают розы на его гроб и затем уходят. Скоро все уйдут, и его увезут на катафалке для частных похорон.
Большинство этих людей уедут отсюда сегодня, и Купер скоро станет для них далеким воспоминанием. Двоюродный брат, с которым они почти не разговаривали, студент, с которым они сидели рядом, сосед, который когда-то выгуливал их собаку.
Но он по-прежнему будет моим всем — моим “однажды”, моими надеждами, моими мечтами и моей самой большой потерей.
Громкие, неконтролируемые рыдания раздаются у меня за спиной, и я оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть женщину, которая выглядит точь-в-точь как близнецы, несущиеся по проходу. Она бросается на его гроб и причитает, как персонаж дешевого театрального представления.
— Малыш мой, — плачет мать Купера, и у меня на затылке волосы встают дыбом. — Мой милый мальчик, не могу поверить, что ты ушел.
Она продолжает, и продолжает, а я оборачиваюсь, смотрю на Дункана, который потерял дар речи. Его глаза широко раскрыты, и он вцепляется в руки моей матери, как в последнюю опору, единственное,
