— Я — капитан Хайнрих из Бюро СС Федерации. Для удостоверения моей личности достаточно и того факта, что я говорю с вами из Правительственного дворца, но, если вы настаиваете… — Он вынул бумажник, открыл его и поднес к камере. Харшоу взглянул на удостоверение.
— Прекрасно, капитан, — пробурчал он. — А теперь будьте добры объяснить, почему вы не даете мне поговорить с мистером Берквистом.
— Мистера Берквиста здесь нет, и связаться с ним невозможно.
— Неужели нельзя было так сразу и сказать? Тогда свяжите меня с кем-нибудь аналогичного ранга. Мне нужен человек, вроде Джила, работающий непосредственно с Генеральным секретарем. И ради всего святого не пытайтесь подсунуть какого-нибудь старшего помощника младшего дворника, который без разрешения начальства и собственный свой нос высморкать не может. Я хотел поговорить с Джилом, нет его — подыщите другого человека с полномочиями того же уровня.
— Первоначально вы пытались связаться не с Берквистом, а с Генеральным секретарем.
— Совершенно верно.
— В таком случае вы могли бы объяснить, какое у вас к нему дело.
— А могу и не объяснять. Вы что, личный помощник мистера Дугласа? Вы посвящены во все его секреты?
— Это не относится к делу.
— Очень даже относится, и вы как сотрудник полиции сами это знаете. Свое дело я объясню только собеседнику, имеющему право доступа к совершенно секретным материалам и пользующемуся личным доверием мистера Дугласа. Да и то объясню в очень малой степени, в такой, чтобы он связал меня с Генеральным секретарем. Вы уверены, что мистер Берквист вне досягаемости?
— Абсолютно уверен.
— Тогда, как я уже десять раз говорил, дайте мне кого-либо с аналогичными полномочиями.
— Если дело такое уж секретное, вам не следовало звонить по открытой линии.
— Не надо этой бодяги! Раз уж вы, милейший капитан, выяснили, откуда я звоню, вам, безо всяких сомнений, известно, что мой телефон снабжен устройством, обеспечивающим максимальную защиту разговора, нужно только перезвонить от вас ко мне.
Это замечание сотрудник СС предпочел проигнорировать.
— Доктор, — начал он все тем же ровным голосом, — я буду говорить с вами прямо и откровенно. Либо вы объясните свое дело мне, либо никому. Если вы позвоните еще раз, вас снова свяжут со мной. Звоните хоть сто раз — хоть целый месяц — результат будет один и тот же. Вплоть до того момента, когда вы согласитесь на сотрудничество.
— А зачем еще звонить, — благодушно улыбнулся Харшоу, — когда вы по оплошности — а может, намеренно? — сболтнули единственный не достававший мне факт. Теперь мы можем и действовать, если, конечно, придется. Какое-то время — ну, скажем, до вечера — я их попридержу… но пароль уже не «Берквист».
— Какого хрена вы там мелете?
— Капитан, капитан, побойтесь Бога! Такие разговоры да по открытой линии… Вы, вероятно, знаете, во всяком случае должны были бы знать, что я — старейший философункулист действительной службы.
— Повторите, пожалуйста.
— Вы что, не проходили амфигорию?{41} Мама родная, я, конечно, понимал, что теперь в школах ничему не учат, но чтобы до такой степени… Ладно, идите доигрывайте с сержантом партию в дурачка или во что вы там с ним играли, мне вы больше не нужны.
Джубал прервал разговор, установил автоответчик на десятиминутный «отказ», сказал «Пошли, ребята» и переместился к бассейну. Затем он велел Энн держать свидетельскую мантию под рукой, сказал Майклу, чтобы далеко не уходил, и проинструктировал Мириам, что делать с телефоном. И только тогда позволил себе расслабиться.
Харшоу не испытывал ни малейшего разочарования, он совсем не надеялся, что первая попытка связаться с Генеральным секретарем окажется удачной. Зато проведенная вылазка выявила в стене, окружавшей сию высокую персону, слабое место; можно было ожидать, что за стычкой с капитаном Хайнрихом последует ответный звонок с более высокого уровня.
А хоть бы и нет — ведь до чего приятно было сказать этому эсэсовцу пару комплиментов, прямо на душе приятно стало. Харшоу имел твердую уверенность, что некоторые ноги созданы специально для того, чтобы на них наступать — в целях улучшения рода человеческого, роста всеобщего благосостояния и уменьшения извечного чиновничьего хамства. Безо всякого сомнения, ноги Хайнриха относились именно к такой разновидности.
Тревожило другое: сколько можно еще ждать? Во-первых, заготовленная «бомба» того и гляди придет в полную негодность, во-вторых, нужно выполнять данное Джилл обещание и делать что-то насчет Какстона. А тут еще новая напасть: исчез Дюк.
Причем кто его знает, то ли погулять ушел, то ли исчез с концами. Ужинал Дюк вместе со всеми, а к завтраку не вышел — факт настолько заурядный, что никто, за исключением самого Джубала, не обратил на него внимания.
На противоположной стороне бассейна Майкл сделал очередную попытку в точности повторить прыжок Доркас. А ведь утром, признался себе Джубал, я вполне намеренно не спросил, куда подевался Дюк. Не хотелось спрашивать у волка, куда подевалась Красная шапочка. Ведь волк мог бы и ответить.
Ну что ж, со слабостями своими нужно бороться.
— Майк, пойди-ка сюда.
— Сейчас, Джубал.
Человек с Марса мгновенно вылез из бассейна и подбежал — ну прямо, что твой послушный, хорошо воспитанный щенок. Со времени своего прибытия в чемодане он прибавил добрые двадцать фунтов, и все это одни мышцы.
— Майк, ты не знаешь, где Дюк?
— Нет, Джубал.
Вот, собственно, и весь разговор, ведь этот мальчонка абсолютно не способен соврать… нет, погодите, погодите! Ведь Майкл, что твой компьютер, понимает вопросы исключительно в буквальном смысле. А если еще вспомнить, что он не знал, где находится тот чертов ящик…
— Майк, когда ты видел его в последний раз?
— Я видел Дюка, когда он шел наверх, когда мы с Джилл спускались вниз, когда было время готовить завтрак. Я тоже помогал готовить, — гордо добавил Майкл.
— И это был последний раз, когда ты видел Дюка?
— С того времени я не видел Дюка, Джубал. Я сжег тост.
— Да уж, конечно. Отличный из тебя выйдет муж, если не поостережешься.
— О, я жег его очень осторожно.
— Джубал!
— Что? Да, Энн?
— Дюк встал пораньше, наскоро позавтракал и умотал в город. Я думала, ты знаешь.
— Ну… — несколько уклонился от истины Джубал, — мне казалось, он отправится после обеда.
С его сердца словно камень свалился.
Хотя какая, казалось бы, разница, что там приключилось с этим упрямым ослом? Доктор Харшоу уже многие годы не придавал ровно никакого значения ни одному человеческому существу, во всяком случае старался не придавать. И все равно, было бы несколько неприятно.
Повернуть человека на девяносто градусов по отношению ко всему остальному миру — какой, интересно, закон при этом нарушается?
Предумышленного убийства здесь нет, если, конечно же, Майкл поступил так из соображений необходимой самообороны либо для необходимой защиты кого-либо другого, например Джилл. Тут могли бы подойти пенсильванские законы о колдовстве… да и то было бы крайне любопытно посмотреть на конкретную формулировку обвинения.
Разве что гражданский иск… Предоставить приют Человеку с Марса — возможно ли расценить такой поступок как «создание угрозы для жизни и здоровья окружающих»? Похоже, придется вводить в юриспруденцию новые принципы. Майкл успел уже расшатать все основы медицины и физики, хотя специалисты о том даже и не подозревают. К своему счастью. Ведь какой трагедией обернулось для многих ученых создание теории относительности. Неспособные понять новую физику, они нашли выход в яростном ее отрицании. Только не выход это был, а тупик, судьба несгибаемой старой гвардии была предрешена — постепенно вымирая, она уступала место молодым, более восприимчивым умам.
От своего дедушки Харшоу слышал, что еще раньше появление микробной теории создало точно такую же ситуацию в медицине. Врачи сходили в могилу, называя Пастера лжецом, идиотом, а то и похуже, и притом даже не пытались самостоятельно проверить данные, явным образом противоречившие их «здравому смыслу».
Судя по всему, Майкл наведет больше шороха, чем Пастер и Эйнштейн, вместе взятые. Да, кстати о шорохе…
— Ларри! Где там Ларри?
— Здесь, начальник, — донеслось из динамика. — В мастерской я.
— Авральный пульт у тебя?
— Само собой. Ты же сказал даже спать с ним. Что я и делаю.
— Чеши сюда на полусогнутых и отдай его мне. А ты, Энн, положи его вместе со своим балахоном.
— Сей секунд, начальник, — весело откликнулся Ларри. — А что, уже скоро?
— Ты не болтай, а беги.
Только сейчас Джубал заметил, что Смит так и стоит перед ним, неподвижный, словно статуя. Статуя? Да, что-то такое… Ну, конечно же! Микеланджеловский Давид! Полное сходство, вплоть до непропорционально крупных кистей и ступней, серьезного, но притом чувственного лица и длинных, чуть взъерошенных волос.
