Нина вернулась в гостиную, села перед телевизором, но включать его не стала. Она посмотрела на свои руки и увидела, что они дрожат. Внутреннее напряжение сотрясало все тело мелкой, не поддающейся контролю дрожью, испугавшей Нину. Вообще сегодняшний вечер был перенасыщен неприятными разговорами и впечатлениями. Почему это должно было произойти именно сегодня? Нина повернула голову в сторону черного дверного проема спальни – там было тоже тихо. Первый раз они так проводили остаток дня. Нина усмехнулась. Ей стало жаль Геннадия. Он действительно плохо выглядел: «Довела, красивая», – подумала она. Но сразу отогнала эту обвинительную мысль. Соболев не мальчик, а болезни становятся обязательным атрибутом возраста. Ему почти пятьдесят – все-таки разница огромная. Если не думать о ней, то все кажется нормальным. Но стоит заглянуть лет на пять-шесть вперед, о-о… Нина заерзала в кресле. Почему она решила, что за эти пять лет не произойдет что-то, что изменит ее жизнь? Соболев – это прекрасно, но вокруг столько мужчин, бросающих на нее многозначительные взгляды. И они намного моложе Геннадия. Все это время Нина автоматически вычеркивала их из своей жизни, потому что боялась потерять расположение Геннадия. Она не могла легкомысленно давать ему даже повода для ревности, всячески подчеркивая, что для нее существует только он, единственный и неповторимый.
Поначалу это было банальной лестью из-за боязни оказаться ни с чем. Потом переросло в нечто более серьезное, сердечное, наподобие привязанности и благодарности за беззаботную жизнь. А в последнее время, задавая себе вопрос: «Смогла бы она прожить без Геннадия?» – Нина сжималась, теряла всю свою природную рассудительность, впадая в панику. Она не мыслила своего существования без Соболева. Нина улыбнулась – какая красивая фамилия, не хуже, чем у нее. Соболева Нина Михайловна! Здорово звучит, как песня. Нина снова прислушалась к тишине – тревожно как-то на сердце. И стучит оно с перерывами, то быстро, то медленнее, сбивая ритм дыхания, словно предчувствует что-то плохое. Что?
Нина поднялась, осторожно включила свет в прихожей и потихоньку заглянула в спальню: Геннадий спал, укрывшись одеялом до подбородка. Сон его был не глубоким. Мышцы лица еще не окончательно расслабились. Нина нахмурилась: кажется, ему действительно было очень плохо. Бледность и измученный вид Геннадия не сулили ничего хорошего. Нина присела на кровать, потом осторожно легла, обняв его одной рукой. Геннадий что-то пробормотал во сне и тихо застонал.
«Завтра же нужно к врачу! – Нина почувствовала сострадание к его боли, чуть не заплакала. – Завтра же, без разговоров… Бедный Гена, что это с ним?»
По настоянию Нины Геннадий обратился к врачу. Оказалось, что за один день ничего толком узнать нельзя. Это разозлило Соболева. Вернувшись в машину, где его ждала Нина, он жадно закурил.
– Медицина двадцать первого века называется! – возмущался он, обращаясь к Нине, словно она была виновата в том, что он не узнал диагноза. – Такого количества анализов я за всю жизнь не сдам. Ты посмотри, сколько направлений!
– Ну что ты возмущаешься? Один раз за всю жизнь можно обследоваться? Удели себе внимание, наплюй на работу, дела, на меня, на все. Речь идет о здоровье, неужели я должна говорить тебе такие избитые вещи, что без него никакие деньги не понадобятся? Ничто не будет нужно, если внутри тебя что-то разъедает.
– Все равно это несправедливо – столько времени тратить на сидение в очередях, сдавая анализы. В этом плане восточные лекари – волшебники: по пульсу определяют все болезни и с ходу назначают лечение. Вот это да! – не унимался Соболев.
– Мы не в Китае, значит, придется довольствоваться тем, что имеем.
– Я пошел у тебя на поводу, – садясь за руль, произнес Геннадий.
– Спасибо тебе за это большое, – засмеялась Нина. – Неужели ты собирался и дальше корчиться от боли? Наверняка ты скрываешь, что это у тебя не первый раз, не первый день. Ты как ребенок, честное слово.
– Приятно слышать это от тебя, – впервые за весь разговор улыбнулся Соболев. – Ладно, поехали. Завтра начну экзекуцию над собой.
– Гена, хочешь, из солидарности я буду ездить с тобой?
– Ну нет! Я буду кричать, когда мне проколют палец. Тебе будет стыдно за меня.
– Ладно, я займусь чем-нибудь, – повернувшись к Геннадию, Нина заметила, что он напряженнее, чем обычно, сидит за рулем. – Гена, с тобой все в порядке?
– Вполне, – остановившись на красный сигнал светофора, он положил руку Нине на колено. – Прошу тебя, не спрашивай об этом так часто.
– Я волнуюсь.
– Понимаю все, но настаиваю на своем. Не нужно, милая, не то я начинаю чувствовать себя стариком, удел которого принимать лекарства и прислушиваться к своему организму. Я не такой, слышишь?!
– Не нужно ничего скрывать от меня, – Нина взяла руку Геннадия и поцеловала в горячую ладонь. – Я с тобой.
– Спасибо, – Геннадий включил радио, но, казалось, ни ему, ни Нине не была нужна музыка. Они были слишком погружены в собственные мысли. Остаток дороги они провели в молчании. И ни один не знал, о чем думает другой.
Нина вдруг поняла, что они на самом деле мало знают друг о друге. Прошло больше года, как они познакомились, но отношения были настолько поверхностными, что не возникало необходимости в информации. И даже чувствуя, как Гена становится ей ближе, она не пыталась задавать вопросов. Он отвечал тем же. Все было похоже на то, что в один миг их сказочная жизнь закончится. Она даже не знала, насколько была близка к истине, но причина, по которой все изменится, была совершенно неожиданной.
Геннадий открыл глаза и первое, что ощутил, – ноющую боль под правым ребром, тяжесть в желудке, словно он переел на ночь. Но разве стакан кефира, ставший ужином, можно назвать плотной едой? Соболев потер живот, мысленно обращаясь к нему: «Что тебе нужно? Ем – болит, не ем – болит. Мне нельзя превращаться в развалину. У меня ведь Нина… Ей это не понравится. Она может уйти, а тогда я точно умру. Так что прекращай, пожалуйста. Оставь меня в покое». Организм ответил ему покалыванием и тупой болью, разлившейся по всему животу. Ее можно было терпеть без лекарства, но он знал наверняка, что через пару часов все-таки придется прибегнуть к таблеткам. Последнее время и они спасали ненадолго – Соболев горько усмехнулся: за эти три месяца он выпил их больше, чем за всю свою жизнь. Состояние войны с собственным организмом действовало на Геннадия удручающе. Он не мог понять, как такое происходит: болезнь становится главной и определяет все твои действия. Но самое страшное заключалось в другом – Геннадий чувствовал, что и этой жизни ему отмерено немного. По тому, как с ним разговаривал его лечащий врач, по напряженному выражению его лица, когда он смотрел на рентгеновские снимки, Соболев давно сделал вывод, что ему говорят не все. Но пока слова не сказаны, оставалась надежда.
