Он медленно поднялся с постели, кое-как застелил ее и запустил пальцы в седеющую густую шевелюру. Шелковистые волосы оставили приятные ощущения. Не надевая халата, Геннадий побрел в ванную. Там, глядя на себя в зеркало, Соболев заметил темные круги под глазами: он снова плохо спал этой ночью. Во-первых, беспокоили боли, а во-вторых – без Нины постель была пустой и холодной. Проворочавшись с боку на бок, Геннадий заснул под утро и проснулся совершенно разбитым, с опухшими глазами. Это никуда не годилось.
Сегодня снова предстоит поездка в больницу – доктор просил его наблюдать за организмом, замечать любые изменения, ухудшения. Геннадий нервно повел головой – куда уж хуже. Болезнь наступает каждый день, заставляя все больше обращать на себя внимание. Нельзя позволить ей взять верх, но очевидно, что назначенные лекарства не помогают. Геннадию казалось, что ему стало даже хуже. Настроившись на серьезный разговор с врачом, Соболев приводил себя в порядок. Последний штрих – одеколон, от запаха которого Геннадию вдруг стало не по себе. Захотелось снова умыться с мылом, смывая с себя неприятный аромат. Это окончательно вывело Соболева из состояния равновесия – пузырек с одеколоном полетел в стену, разбившись и распространив по всему помещению резкий, концентрированный запах, от которого у Геннадия закружилась голова, и чуть не стошнило.
Выбежав из ванной, он бросился в спальню, закрыл за собой дверь и, тяжело дыша, сел на кровати. «Бред, – обхватив голову руками, пробормотал Соболев. – Полный бред. Что со мной?» Этот четкий, прямой вопрос он собирался задать доктору. Пусть ответит честно, без утайки. Этика врача, ранимая психика больного – сочетание, на которое Соболеву в данный момент было плевать. Главное, что он хотел знать – что с ним происходит? Что нужно, чтобы с этим покончить, если не навсегда, то хотя бы на длительный срок?
Но врач слишком долго и внимательно разглядывал записи с результатами, чтобы Соболев понял: разговор ожидается не самый приятный.
– Я готов выслушать правду, понимаете? Я должен знать, что меня ожидает, и соответственно планировать свою жизнь, Аркадий Ильич, – устало потирая лицо, сказал Соболев. Он видел, как напряглось лицо доктора, когда глаза их встретились. – Не жалейте меня, я готов ко всему.
– Геннадий Иванович, я бы настоятельно рекомендовал вам лечь в стационар, – начал доктор, положив ладони на раскрытую больничную карточку Соболева. Карточка была тонкой, не такой, как основная масса хранящихся в регистратуре. Этот человек не обращался за помощью к доктору больше тридцати лет. Тем страшнее было говорить ему о том, на этот раз повод для обращения слишком серьезный.
– Об этом не может быть и речи, – покачал головой Соболев. – Работа требует моего постоянного присутствия. Я на море позволил себе съездить на десять дней в этом году впервые за много лет. Это была роскошь, но, мне казалось, я ее заслужил.
– А вот на море вам ездить и не нужно было, – задумчиво произнес доктор, вращая шариковую ручку в тонких пальцах. – Я предоставлю вам отдельную палату. У нас есть такая услуга, вы понимаете, о чем я говорю… Только медлить не нужно.
– С чем медлить?
– Вы серьезно больны, Геннадий Иванович. Речь идет о болезни, которая каждый день наступает на организм, не оставляя ему шансов бороться. Наша задача остановить ее и как можно скорее.
– Операция?
– Этот вариант не отрицается. Нужно лечь в больницу на дополнительное обследование. Мы хотим сделать еще несколько анализов.
– Мне надоело это, понимаете, надоело! Сколько можно смотреть кровь, мочу, экскременты?! – Соболев говорил на повышенных тонах.
– Столько, сколько нужно! – спокойно ответил Аркадий Ильич. – Вы хотите выздороветь?
– Похоже, что это требует невозможного.
– Не будьте ребенком. Никому не нравится лежать в больнице, но это необходимо.
– Хорошо, но какой-нибудь предварительный диагноз у вас уже есть?
– Есть.
– Какой? – Соболев едва владел собой. Он был зол на весь мир, которому нет дела до того, что происходит с ним. Этот мир жил своей жизнью, не сбавляя обороты, а он терял скорость и вскоре мог вовсе остановиться. – Так какой?
– Все в организме взаимосвязано. Выходит из строя один орган – вслед за ним дает сбои другой. Так вот у вас целый букет: печень, поджелудочная железа, желудок. Все эти органы нуждаются в лечении. Анализы крови четко показывают воспаление. И, честно говоря, по сравнению с прежними, они стали хуже, намного хуже. К тому же рентген показал наличие опухоли в кишечнике.
– Что еще за опухоль? Откуда? – Соболев почувствовал, как холодеют кончики его пальцев и становятся нечувствительными.
– Вот ее природу мы и хотим выяснить. Для этого я и настаиваю на стационаре.
Соболев устало повел глазами. Он потерянно смотрел по сторонам, словно где-то здесь, на этих покрашенных светло-голубой краской стенах, надеялся найти спасение.
– После операции мы сможем сказать наверняка о происхождении опухоли, – продолжал доктор, воспользовавшись молчанием пациента. – Опухоль может увеличиваться, а значит – станет жизненно опасной.
– Значит, мы говорим об операции как о необходимости.
– Да.
– А потом мне станет немного лучше, появится надежда на то, что жизнь налаживается, но вскоре все резко меняется. Еще немного – и она покидает уставшее от страданий тело…
– Бывает и по-другому: болезнь отступает. Нужно только не опоздать очистить от нее все внутри, избавиться от самой микроскопической клеточки.
– Вот вы и сказали все, не называя только одного конкретного слова. Вы правы – оно звучит убийственно даже для такого человека, как я. Я всегда считал себя сильным, здоровым. Оказывается, это было иллюзией, – после недолгой паузы произнес Геннадий и поднялся со своего стула. – Нет, доктор. Мне не нужна никакая больница. Мне кажется, что все это мне совершенно ни к чему.
Он улыбнулся и направился к выходу. Взявшись за дверную ручку, обернулся.
– Спасибо, Аркадий Ильич. Вы очень помогли мне.
– Не уходите так, прошу вас, – врач тоже поднялся, предлагая Соболеву жестом снова занять место напротив. Тот покачал головой. – Это безумие. Вы снова вернетесь, но может быть поздно, абсолютно поздно. Вы не оставляете себе шанса!
– А сейчас он у меня есть?
– Какой ответ вы хотите услышать? Конечно, есть!
– Мне бы ваш оптимизм, доктор.
– Геннадий Иванович, все очень серьезно! – доктор вышел из-за стола и подошел вплотную к Соболеву. – Вы не должны опускать руки.
– Сколько у меня осталось времени? – глядя кудато поверх головы Аркадия Ильича, спросил Геннадий.
– На этот вопрос нет точного ответа. Все зависит от организма. Речь идет о месяцах, Геннадий Иванович.
