последнее время.
Каждое утро я просыпалась с тяжёлым камнем на сердце, с ощущением, что дышать невозможно. Но потом вспоминала, что сегодня рабочий день. Нужно вставать, одеваться, идти в клинику. И это давало мне силы подняться с кровати, заставить себя двигаться дальше.
Я очень любила свою работу и была рада, что выбрала именно эту профессию. Дети они такие искренние, такие открытые. Когда маленький пациент улыбался мне после осмотра, когда благодарная мама говорила спасибо, когда удавалось вылечить, помочь, облегчить страдание в эти моменты я чувствовала себя нужной, полезной. И хоть немного забывала о собственной боли.
Я буквально жила в клинике, приходила к восьми утра, а уходила далеко за полночь. Я там работала, принимая пациентов до последнего, соглашаясь на сверхурочные, беря дополнительные смены. Навещала подругу Римму, которая всё ещё лежала в реанимации этой же больницы. А домой приходила лишь затем, чтобы переодеться, принять душ и упасть в кровать на несколько часов беспокойного сна.
Коллеги поначалу удивлялись моему трудоголизму, постоянно повторяя, что мне нужен отдых. Но он мне был не нужен. Я боялась остаться наедине с собой, со своими мыслями. Работа была моим убежищем, моим спасением от безумия.
Так прошло три недели моей новой жизни, которые одновременно тянулись бесконечно медленно и пролетали в мгновение ока. Дни сливались в одно сплошное пятно работа, больница, дом, работа, больница, дом. Замкнутый круг, из которого я не пыталась вырваться, потому что не знала, что меня ждёт за его пределами.
Римма была всё в том же состоянии. Я приходила к ней каждый день, садилась рядом с кроватью, брала за холодную руку и говорила с ней. Я рассказывала ей о прошедшем дне, о смешных случаях на приёме, о том, как я её жду. Я мечтала, как мы будем вместе с ней работать, как будем спорить о лечении, как это делали в институте. Я умоляла её вернуться к жизни, свято веря в то, что именно так и будет.
Но врачи не давали никаких гарантий.
«Состояние стабильно тяжёлое, – говорили они. – Прогноз неопределённый. Возможно, она выйдет из комы через день, через неделю, через месяц. А возможно…»
Дальше они не договаривали, но я и так понимала. Возможно, она не выйдет из этого состояния никогда.
Но мы верили! Я и Вера Николаевна, мы верили, что Римма придёт в себя, что встанет на ноги, что вернётся к жизни. Мы должны были верить. Вера в чудо, было всё, что у нас оставалось…
***
Сегодня был обычный будний день. Я приняла последнего пациента, семилетнего мальчика, выписала рецепт, дала рекомендации маме и проводила их к двери. Приём закончился, пора было навестить Римму.
Я поднялась на четвёртый этаж, где располагалась реанимация, прошла по знакомому коридору к палате подруги. У двери стояла Вера Николаевна. Увидев меня, она внимательно посмотрела, и на лице её появилось беспокойство.
– Ниночка, ты какая-то бледная, – заботливо произнесла она, подходя ближе и всматриваясь в моё лицо. – С тобой всё нормально? Ты как себя чувствуешь?
Я попыталась улыбнуться, но получилось, наверное, не очень убедительно, потому что Вера Николаевна ещё больше нахмурилась.
– Всё хорошо, просто устала немного, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал бодро. – И голова кружится, весь день на ногах, вот и…
Но договорить я не успела. Внезапно комната поплыла перед глазами, ноги подкосились. Я схватилась за стену, пытаясь удержать равновесие.
– Ниночка! – Вера Николаевна подхватила меня под руку. – Господи, да у тебя же руки ледяные! И лицо белое как полотно!
– Я в порядке, – пробормотала я, хотя сердце колотилось как бешеное, а в висках стучало. – Просто голова закружилась немного…
– Тебе нужно отдохнуть, – твёрдо сказала Вера Николаевна. – Ты поезжай домой, а я с Риммой останусь. Тем более что я отпуск взяла, так что могу быть с ней целыми днями. А ты домой иди. Тебе нужно выспаться нормально, поесть, как следует.
Спорить я не стала, потому что Вера Николаевна была права, чувствовала я себя действительно последние дня три очень плохо.
У меня была какая-то странная слабость, которая навалилась неожиданно и не отпускала. Постоянно кружилась голова, особенно когда резко вставала или поворачивалась. Иногда тошнило, чаще по утрам, но бывало и в течение дня. Запахи стали невыносимыми, то, что раньше казалось нормальным или даже приятным, теперь вызывало приступы дурноты.
А ещё у меня резко поменялись вкусы в еде. Вчера я с отвращением отодвинула кофе, который раньше обожала, от одного запаха меня начало мутить. Зато с удовольствием съела солёный огурец с мёдом, сочетание, от которого меня раньше бы вывернуло наизнанку.
Я списывала всё на стресс, на переутомление, на плохое питание и недосып. Но где-то в глубине сознания начала закрадываться другая мысль.
Так что я воспользовалась советом Веры Николаевны и двухдневными выходными, которые как раз подворачивались, и решила провести их дома. Выспаться, привести себя в порядок, может, сходить в магазин, нормально поесть.
Я попрощалась с Верой Николаевной, зашла ненадолго к Римме, посидела рядом, подержала за руку, поговорила с ней. Потом поехала домой, упала на кровать не раздеваясь и провалилась в тяжёлый, беспокойный сон.
Выходные прошли в какой-то полудрёме. Я спала, просыпалась, снова засыпала. Пыталась что-то съесть, но еда не лезла.
Но в понедельник надо было выходить на работу. Я встала пораньше, приняла душ, оделась, выпила чаю с сухариком, больше в себя ничего запихнуть не смогла. И поехала в поликлинику.
Но едва я переступила порог своего кабинета, как меня накрыло. Резкая волна тошноты поднялась откуда-то из глубины, подступила к горлу. Я судорожно зажала рот рукой. Запах, господи, что это за запах? Дезинфицирующее средство, которым мыли полы. Раньше я его даже не замечала, а сейчас он казался удушающим, отвратительным.
Меня воротило от любых запахов, будь то еда, средство дезинфекции, или даже духи коллеги, проходившей мимо по коридору. Я судорожно хватала воздух ртом, пытаясь не дать тошноте вырваться наружу.
К обеду я уже не могла это игнорировать. Слишком много было признаков. Слишком очевидных. И тогда до меня, наконец, дошло. Медленно, словно сквозь густой туман, но дошло.
Я поняла, что со мной происходит что-то странное. Нет, не странное, а вполне конкретное. И от этого понимания похолодело внутри, перехватило дыхание.
Задержка, у меня была задержка более трёх недель. Плюс тошнота по утрам, изменение вкусовых предпочтений, чувствительность к запахам, слабость, головокружение…
Неужели та ночь с Максимом не прошла бесследно? Та самая ночь, когда он признался мне в любви, ночь, когда я была
