уже взрослые, сами разберутся, что им делать. Хорошо?
Я не знаю, какие слова подобрать, чтобы убедить ее, что в происходящем нет ее вины, но психолог из меня не ахти какой, да и слов не находится, чтобы успокоить ее.
В сердце поселяется тревога, что своим разводом я подставляю Мел, которая решит, что теперь она глава семьи, которая должна сплотить всех остальных, но я быстро прогоняю эту мысль из головы.
Я беспокоюсь за всех своих детей, но не готова снова лечь на жертвенный алтарь и проглотить предательство Романа, чтобы всем остальным было хорошо.
Нет.
Больше подобной ошибки я не совершу.
— Тетя Дарина говорит иначе, — признается мне Мел, и я злюсь.
Догадывалась, конечно, что без сестры Романа не обошлось, она любит плести интриги, но не думала, что после всего произошедшего у нее хватит наглости и здесь вмешаться.
— Не слушай ее, что она понимает вообще, Мел.
Мне приходится рассказать старшей о том, что из себя представляет ее тетка, и я корю себя, что не сделала этого раньше. Так замоталась с переездом и новым местом жительства, что совсем забыла об этой угрозе.
Видимо, разговор Ромы с сестрой не помог, так что я сжимаю кулаки, решив поставить ее на место. Лучше бы ей вообще уехать из города, иначе я за себя не ручаюсь.
Я так зла, что не сразу замечаю, какой расстроенной выглядит Мел. А затем и вовсе начинает плакать. Это сбивает меня поначалу с толку, а затем я чувствую растерянность.
— Мел, что случилось, солнышко? Ты из-за развода нашего с отцом плачешь, что ли?
Я так обескуражена, что не знаю, что делать. Стараюсь убедить ее, что в этом нет ее вины, что всё еще образуется, что со временем мы снова станем встречаться семьей, раз ей настолько это важно. Но когда она убирает руки с лица и начинает говорить, оказывается, что наш с Романом развод не имеет никакого отношения к ее состоянию.
— Мне кажется, Кирилл мне изменяет, мам, — сипит дочка, голос ее звучит так хрипло, будто ей наждачкой по горлу провели.
Я же нахожусь в ступоре, не зная, что на это сказать.
Не сказать, что я сильно удивлена, Кирилл всегда казался мне скользким типом, но я держу свои мысли при себе. В первую очередь мне обидно за дочь, я чувствую разгорающийся пожар материнского гнева, но до того, как вспыхнуть, узнаю, в чем дело.
— С чего ты взяла, Мел? Может, тебе показалось?
— Он поздно домой приходит, на работе задерживается, якобы на встречах, но я ведь и сама в отцовской фирме работаю, знаю, что нет у него никаких встреч. Я узнавала, я…
Мел всхлипывает, и я прижимаю ее к своей груди, как в детстве, когда утешала ее, если у нее случались неприятности в школе или на личном фронте. В груди щемит, и я прикрываю глаза, слыша, как рвано и бешено бьется мое сердце, ударяясь о прутья ребер.
— Может, у них какой-то новый контракт, и тебя отец с Киром просто пока в известность не поставили?
Я этому не удивлюсь, так как Роман не очень жалует женщин, стремящихся к руководящим должностям. Предпочитает иметь дела только с мужчинами, так что и дочь вряд ли бы допустил до своего кресла.
Себе на замену он всегда готовил Кирилла, особенно после их брака с Меланией. Ведь Платон не оправдал его надежд и выбрал другую сферу, не собираясь наследовать отцовский бизнес.
— Думаешь? — с надеждой смотрит на меня Мел, и я чертыхаюсь, видя, что она готова поверить и принять любое оправдание, какое бы ей не скормил Кирилл.
Но пока я не хочу нагнетать и поэтому киваю, чтобы она не расстраивалась раньше времени. А сама себе делаю зарубку сделать то, чего делать не сильно-то и хотела, но счастье и спокойствие дочери оказывается для меня в приоритете.
Мел уходит окрыленная, а вот я верчу в руках телефон, раздумывая, стоит ли мне звонить Роману. Так ничего и не решив, я откладываю разговор на попозже, а сама собираюсь, решая навестить могилки родителей.
Давно этого не делала, а теперь у меня появляется много свободного времени. Напускное исчезает, остается только самое главное.
Оказавшись на месте, прибираюсь там и после присаживаюсь на скамейку, разглядывая их памятники. Когда они были живы, я часто приезжала к ним, просила совета, а теперь, оставшись одна, мне так этого не хватает, что я сама не замечаю, как заговариваю с ними, рассказывая всё, что произошло со мной за последние недели.
Про измену Ромы и развод. Про Веру и Малявину. И высказываю страхи относительно того, что из-за последней в жизни Веры может появиться посторонний мужчина. Биологический отец Артема.
А еще переживаю и о себе. Чем я теперь буду заниматься на старости лет, ведь я ничего не умею.
— Не такая уж ты и старая, — звучит вдруг позади меня знакомый голос, и я вздрагиваю.
А когда оборачиваюсь, в шоке смотрю на Мишку Любимого, которого после той судьбоносной странной встречи на лестничной площадке и не видела, хотя мы с ним фактически соседи.
— Как много ты слышал? И что тут делаешь? — вместо приветствия настораживаюсь я, ведь он меня напугал.
Становится стыдно, что он услышал куда больше, чем я бы того хотела. Я ведь так много тут понарассказывала, совсем не предполагая, что кто-то может подслушивать.
— Только подошел, — успокаивает меня Миша, и в его глазах я вижу смешинки. — Но успел услышать твою последнюю фразу про возраст.
Затем он кивает на соседние могилы.
— Мои тоже тут лежат.
Мне становится стыдно, что я вот так сходу на него наехала, но я молчу, разглядывая его с каким-то странным интересом. Не каждый день встречаешь вот так кого-то из далекого прошлого.
— Извини, что накинулась. Нервы ни к черту в последнее время, — говорю я спустя время, но Миша разозленным или раздосадованным не выглядит.
— Тяжелый год? — хмыкает он, и в его голосе мне слышится горечь, которая вторит и моим эмоциям.
— Не то слово.
Какое-то время мы оба молчим. Я сижу, он стоит. И неожиданно я ловлю себя на том, что чувствую себя комфортно. Меня не раздражает его присутствие, не беспокоит повисшее между нами молчание.
Я уже и забыла, что Любимов всегда был… уютным, что ли. Может, играет роль и то, что Миша ассоциируется у меня с беззаботным детством, в которое мне так сильно иногда хочется вернуться.
— Как ты, Миш? Жена, дети?
Не знаю, зачем
