У Тотилы было правило: ровнять с землей все города, какие ему случалось захватить, и так же он хотел поступить с Римом. Он сломал все ворота и начал разрушать стену. Последних жителей изгнали из города, и готы продолжали разрушения на безлюдных улицах. Когда они повалили треть стены, от Велизария пришло послание, призывавшее Тотилу хорошо подумать, прежде чем продолжать. В письме он предупреждал Тотилу, что, продолжая разрушать Рим, он разрушает и свою репутацию в мире. Тотила был странным человеком, иногда с ним вдруг случались приступы сострадания, доброты и великодушия. В общем, он решил предоставить Рим его судьбе. Сорок дней в Риме не было ни одного живого существа. По улицам бродили дикие звери, в зимние холода пришли волки и разрыли тысячи могил.
Затем явился Велизарий, починил стену, привлек в город немногочисленных жителей, и жизнь началась в нем снова. Через два года Тотила вновь осадил город, и история повторилась. Часовые предали город, и готы взяли его; но их странный вождь больше не помышлял о разрушении Рима. Теперь ему хотелось возродить его. Огромные пространства в черте города были засажены пшеницей, а население Рима не превышало теперь населения маленького провинциального городка. Тотила зазывал новых жителей издалека и из окрестностей, а перед тем, как уйти, устроил кошмарное зрелище.
Circus Maximus, который вмещал в себя двести тысяч зрителей, стоял нетронутым, и, сидя в его мраморных креслах по приглашению готского короля, несчастные жители города собралось смотреть на игрища. В 549 году в последний раз состоялись состязания колесниц, и тени древних римлян, должно быть, плакали и заламывали руки, глядя на эту пародию на прошлое величие. Когда игры закончились, Тотила отправился наказывать Сицилию. Прошло четыре года, и вот он снова оказался вынужден защищать Рим от византийской армии. Тотила был убит в бою и тайно похоронен, но одна готская женщина показала его могилу грекам, они откопали тело и отправили его в Константинополь, где он был похоронен в ногах у Юстиниана.
Следующие сто семьдесят лет своей истории Рим зависел от Константинополя. Греческий экзарх в Равенне был наместником византийского императора. Наместник занимал часть дворцов цезарей на Палатинском холме и являлся номинальным правителем, а истинным правителем был папа. Греческие монахи заполнили монастыри и служили в церквях, греческие папы сменяли друг друга на престоле Святого Петра. Церкви Рима украшала чудесная мозаика, кое-что от нее сохранилось. В населении же не могло сохраниться и капли древнеримской крови. Теперь, когда акведуки были перекрыты и холмы остались без воды, жители оказались притиснуты к Тибру, согнаны на Марсово поле. Таким увидели Рим первые пилигримы-саксы из Англии.
В 731 году Григорий II вышел из повиновения Константинополю, и владычество наместников кончилось. Рим цезарей теперь превратился в Рим пап. В этот великий момент папство наконец повернулось спиной к греческому Востоку и лицом к латинскому Западу, которому под его руководством предстояло стать Европой. Вооруженная духовным превосходством и властью, умудренная опытом прошлого, Папская область не являлась военным государством и нуждалась в защитниках. В Рождество 800 года папа Лев III возложил корону на голову Карла Великого, короля франков, и толпа приветствовала того как басилевса, словами, принятыми на коронации императоров Византии. Доктор Делайл Берне писал: «Приветствие римлян, обращенное к Карлу Великому как римскому императору, было первым младенческим криком при рождении Европы».
Глава четвертая. От Кастель Гандольфо к дворцам и аренам
Папа у окна. — Папская ферма. — День на Палатинском холме. — Дворцы цезарей. — Писатель в Древнем Риме. — Золотой дом Нерона. — Колизей. 1
По мере того как летний зной нарастает, все больше римлян уезжает из Рима, и вот наступает момент, когда из ворот Ватикана выплывает черный лимузин. Хрупкая белая фигура на заднем сиденье осеняет крестным знамением собравшихся справа и слева. Толпа опускается на колени, а поднявшись, машет вслед удаляющемуся автомобилю с видной сквозь заднее стекло белой шапочкой. Папа отбывает в свою летнюю резиденцию в Кастель Гандольфо.
Теперь всякий, кто хоть сколько-нибудь чувствителен к исторической атмосфере, начинает чувствовать, что Рим опустел; монархи давно покинули этот город, но сейчас это ощущение особенно сильно, ибо короли приходят и уходят, а папа — навсегда. Возможно, никогда не было папы, который с большим правом мог бы рассчитывать на канонизацию, чем папа Пий XII. Воодушевленный рассказами о нем, я все больше и больше хотел увидеть человека, который когда-нибудь займет свое место среди святых. Поэтому я был счастлив получить билет на публичную аудиенцию. Папа дает их летом дважды в неделю, и я решил, что ради такого случая не грех нанять автомобиль с шофером.
Водитель машины производил впечатление вполне кроткого и спокойного человека, пока не сел за руль. Тут он сделался агрессивным, даже, я бы сказал, потенциальным убийцей. Мы на огромной скорости пролетели Пьяцца Барберини, проскочив в дюйме от человека на велосипеде, развозившего свежие гвоздики, резко затормозили, чтобы не врезаться в другую машину, потом поддали газу, чтобы все-таки обойти ее, потому что мой водитель был склонен считать за личное оскорбление, если кто-нибудь его обгонит; пулей пронеслись по узким улочкам эпохи Возрождения, гудя как ненормальные и вынуждая прохожих шарахаться в стороны.
— За один год, — поведал он, повернувшись ко мне на секунду и одновременно нажав на газ, — у меня было девять аварий…
И, словно опасаясь, что до меня не дошло, он отпустил руль и воскликнул:
— Девять! Но я, — он игриво наклонился ко мне и весело помахал рукой, — я всегда оказывался прав и… получал компенсацию!
Мы продолжали мчаться. Тут перед нами возникла пожилая женщина в черном, из тех, что на любой итальянской улице решительно идут по проезжей части навстречу своей смерти. Он миновал ее. Я оглянулся и увидел, что она продолжает идти по проезжей части как ни в чем не бывало. Машины вокруг нас ехали с такой же огромной скоростью, как мы, повиновались общему для итальянского уличного движения закону и совершали маневры, похожие на движения птиц, то разлетающихся, то снова собирающихся в стаю. Вдруг прямо по курсу мы увидели слепого, которого переводил через дорогу маленький мальчик.
В любой другой стране мира, затормозив, мы бы неминуемо налетели на другую машину, и список убитых и раненых получился бы внушительный. Но, послушные инстинкту, который заставляет итальянского водителя чувствовать проблемы другого водителя, прочие машины «посторонились» и дали нам возможность объехать слепого. Затем мы бодро повалили несколько дорожных знаков, и, едва не задев девушку на заднем сиденье «веспы», оказались наконец на трассе Альбано, где и прибавили скорости.
