местные пребывают в состоянии первобытной дикости, охотой промышляют. Гиляки. На оленях ездят да на собаках. Уже просили о защите.
Святой отец понимающе кивнул и возрадовался: дикие племена — это то, с чем привыкли работать иезуиты.
Высадка началась тем же вечером. Под дождём, в сером свете костров, таскали ящики, тюки, бочки. Плотники с первого корабля сбили настил и разобрали грузовой люк. Вверх по отмели тащили балки, доски, ящики с иконами и вином, с лекарствами, со стеклом и чернилами.
Лауренцио шёл вдоль берега, к валам форта, что рыли казаки. Задержался у углубляющегося рва. Парни молча глядели на него, но не плевали, не смеялись. Одеты — кто как: кто в кафтан, кто в одну рубаху, кто вовсе бос. Один, совсем юный, в лаптях и с веснушками, робко спросил:
— Вы, батюшка, из святой земли?
— No. То есть нет. Из обычной земли, — ответил иезуит.
Он оставил им два куска сахара. Один съели сразу. Другой — спрятали.
Через неделю стройка иезуитов была в полном разгаре. На пологом холме, что глядел на бухту, выровняли площадку. Начали ставить миссию: часовню, трапезную, два дома-барака. Сруб вели по-французски, из тесаных брёвен. Камень — для фундамента. Крыша — пока из бересты и мха, потом настелят дранку, если успеют до снегов. Казаки иногда приходили помогать. За деньги. Атаман наблюдал издали, в основном молча, не вмешиваясь.
Однажды он пришёл сам. В руках — сушёная рыба.
— Гостинец. Местная. Жирная, вкусная. Хоть кагор пей, хоть чай.
— Грацио, — кивнул Лауренцио. — Ваша доброта — редкость на краю мира.
— Тут у нас, — сказал Лысов, — доброта разная бывает. Но людей чувствую. Вы — трудолюбивые. Вот и ладно.
И пошёл прочь, оставив рыбу и забыв про свою настороженность. До поры. Святой отец в людях разбирался и видел, что в этом человеке, как и положено настоящему конкистадору, бушуют ураганы амбиций — они могут завести его куда угодно. С ним следовало всегда быть настороже, а при возможности, аккуратно направить, чтобы избежал ошибок.
Через месяц, когда в воздухе закружились первые снежные мухи, на мысу стояли два лагеря. Казаки — в земляной крепости, с ружьями и полковой иконой. Иезуиты — в миссии с колоколом и первой школой. Между ними — берег, трава, тишина.
А над всем этим — ветры Амура, качающие реликтовый лес, и медленный голос дождя.
* * *
Из Тюрингии до Штеттина мы промчали одвуконь за пять дней. Триста верст с гаком, преодоленные в седле, по осенней распутице, превратили каждого из свиты и охраны в комок ноющей плоти, облепленный грязью. Каждая мышца кричала от боли, спина словно отваливалась, стертые до крови места на бедрах горели под просохшей грязью. Ночь за ночью мы валились с ног там, где нас настигала усталость, вставали до рассвета и снова гнали лошадей, меняя их при любой возможности. Столько лошадей загнали, но сами держались. Свита моя, мои самые верные, самые выносливые…
В Штеттине приказал реквизировать самый быстрый парусник, из Нидерландов. На его борту, за четыре дня, пока плыли, сумели передохнуть, отмыться холодной забортной водой и немного привести себя в порядок. Жан потерялся где-то в окрестностях Берлина, не выдержал гонки — пришлось довериться голландцам-матросам и, на удивление, они справились лучше любого камердинера.
Петербург встретил нас сырым холодом и мелким, колючим снегом, нехотя ложившимся на мокрый брусчатку. Город, казалось, затаил дыхание под тяжелым небом. Поверх красных флагов, спешно вывешенных по улицам, на окнах домов и на знаменах полков, стянутых к центру, висели черные траурные ленты — неуклюжий символ двойственной власти и общей печали.
Из порта сразу двинулись в Зимний дворец. У ворот стояли часовые в привычных уже мне зеленых мундирах и суконных шлемах, сменивших парадные гвардейские. Узнал их — муромцы, из тех, кто не ушел в поход. Внутри, у подножия парадной лестницы, меня уже ждали. Афанасий Петрович Перфильев, всегда собранный и подтянутый, несмотря на все последние события, выглядел сейчас чуть бледнее обычного. Рядом — несколько министров, их лица выражали смесь облегчения (прибыл-таки!) и тревоги (и что теперь будет?). Они поклонились низко, соблюдая положенный церемониал, хоть и в спешке.
— Ваше Императорское Величество, — Перфильев смотрел на меня с сочувствием, — рады приветствовать вас в столице. Слава Богу, вы добрались… Так ждали, так ждали!
— Где Агата? — перебил я, не давая ему закончить. Слова вырвались раньше, чем я успел вдохнуть. Все остальное — потом. Армия, город, министры… Сначала Агата.
Перфильев вздрогнул от моей резкости, но тут же нашелся.
— Княжна… она у себя в покоях, Государь. Ей… дурно. Последние недели она очень переживает.
— Ведите меня к ней, — приказал я, чувствуя, как нервное напряжение, с которым я гнал себя сюда, наконец, достигло пика.
Министры что-то заговорили, забормотали слова соболезнования по поводу гибели Августы. Слова вежливости, протокола. Пустой звон.
— Где похоронили царевну? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Часть меня, та, что отвечала за государственные дела, понимала — это важно. Это символ.
— В Благовещенской церкви Александро-Невской лавры, Ваше Величество, Лазаревское кладбище. Где покоится сестра Петра Великого, — ответил один из министров, кажется, князь Волконский. — Все-таки… царских кровей. По всем правилам.
— Хорошо, — кивнул я. Символ есть символ. — Ведите сначала к Агате.
Императорский «поезд» двинулся к жилым покоям. Залы Зимнего по-прежнему поражали своей нежилой роскошью, холодным блеском зеркал и золота. Сейчас, в полумраке, под тусклым светом люстр, они казались особенно пустыми и чужими. Каждый шаг отдавался эхом, словно я шел по склепу.
Наконец, добрались. Перфильев постучал. Дверь отворила горничная, ее глаза были красными от слез. Она тоже поклонилась. Я вошел.
Комната была полутемной, тяжелые шторы закрывали окна. Пахло ладаном и чем-то горьким. Агата сидела в кресле у камина, не зажженного, несмотря на холод. На ней было простое черное платье, без украшений. Лицо опухшее, заплаканное, волосы растрепаны. Живот… да, живот уже был сильно заметен под платьем. Она подняла на меня глаза — полные боли, растерянности и какой-то тайной радости от моего приезда.
— Ваше величество! — прошептала она, силясь встать.
— Оставайся сидеть, — сказал я, подходя к ней. — Все вон! Сейчас же.
Министры, Перфильев, горничная — все вышли, оставив нас одних. Я прикрыл за ними дверь. Подошел к Агате, опустился на колени перед ее креслом. Взял ее руки в свои — холодные, влажные.
