Следопыт ещё немного побродил по Сети, разыскивая адрес Камышникова. Но так ничего и не нашел.
Пора было ложиться спать. Поскольку, как им вдолбили с самого детства, утро всегда мудренее вечера. Даже если вечер заканчивается тогда, когда начинается утро. То есть когда в нижней части мрачного монитора появляется робкая голубоватая подсветка. А внутри полставаттных колонок просыпаются щебечущие звуки.
Так что легли они, по сути, утром. При этом встать намеревались тоже утром. Типичная временная разориентированность, характерная для людей, помещенных в замкнутое пространство тюрьмы, сумасшедшего дома, могилы…
Или Интернета, куда их занесла нелегкая. И откуда несмотря ни на что, они намеревались когда-нибудь выбраться.
Примерно так, как это в свое время предполагал сделать Маяковский, красивый, двадцатидвухлетний:
Алло!
Кто говорит?
Мама?
Мама!
Ваш сын прекрасно болен!
Мама!
У него пожар сердца.
Скажите сестрам, Люде и Оле, – ему уже некуда деться.
Каждое слово, даже шутка,
которые изрыгает обгорающим ртом он,
выбрасывается, как голая проститутка
из горящего публичного дома.
Люди нюхают –
запахло жареным!
Нагнали каких-то.
Блестящие!
В касках!
Нельзя сапожища!
Скажите пожарным:
на сердце горящее лезут в ласках.
Я сам.
Глаза наслезённые бочками выкачу.
Дайте о ребра опереться.
Выскочу! Выскочу! Выскочу! Выскочу!
Рухнули.
Не выскочишь из сердца!
АППЛЕТ 32.
ПРОВЕРКИ НА ДОРОГАХ
Утром, то есть в два часа дня, позавтракав без излишества, как в количественном, так и в качественном смысле, Дед попилил домой, чтобы вновь сразиться в холодных виртуальных сферах с упырем Биллом Гейтсом.
Танцор взял сорок килобаксов. Пересчитал оставшиеся десять. Взял ещё три штуки и поехал покупать машину.
Следопыт со Стрелкой возобновили поиск дома, в котором жил Камышников. Надо было торопиться, потому что через четыре дня он переведет деньги на счет Следопыта. А через некоторое время, вероятно, весьма короткое, обнаружит, что его надули.
Последствия могут оказаться самыми непредсказуемыми. Вплоть до уничтожения всей домотдыховской банды, включая санитарок и уборщиц. А уборщицы, хоть, конечно, и были суками, но заслуживали максимум трех лет общего режима.
Но самым неприятным было то, что Камышников в такой ситуации, несомненно, станет бдителен, как Штирлиц в кабинете Мюллера. И обязательно усилит охрану. И тогда придется долбить лбом кирпичную стену.
Танцор вернулся через четыре часа, счастливый и довольный, как и всякий мужчина, овладевший новой машиной или женщиной.
И застал ситуацию точно в том же самом состоянии. Поиски дома Камышникова зашли в тупик. Однако Следопыт и Стрелка, словно цирковые лошади, накручивали уже совершенно бессмысленные круги. И некому их, несчастных, было остановить.
– Ладно, заканчивайте, – сказал Танцор, скептично глядя на позеленевших сетевых сыщиков. – Выключайте шарманку. А то электричества черт его знает сколько нагорает. Будем искать с другого конца.
На следующий день, незадолго до завершения парламентских дебатов, Танцор с приклеенной длинной бородой стоял на Охотном ряду, у входа в думу. И не просто стоял, а изображал на лице легкую форму шизофрении. Это было необходимо потому, что на груди у него красовался плакат:
Свободу политическим заключенным России!
Пара думских ментов, которым вменялось в обязанность поддержание общественного спокойствия на прилегающей к объекту территории, злобно смотрели на свалившегося на их служивые головы правозащитника. Но подойти и набить морду не решались. Поскольку правозащитника снимали несколько камер с эмблемами СНМ, АВС, ВВС, НТВ.
Собралось десятка полтора зевак, преимущественно немолодых, с такими же умеренношизоидными глазами, которым Танцор раздавал мелко нарезанные бумажки, на которых бесстрастный принтер отпечатал:
Пресс-конференция «Положение политических заключенных в сибирских лагерях. Сладкая ложь властей и горькая правда Международной амнистии» состоится 3 июня в Центральном доме журналистов. Начало в 10.30.
Российское отделение Хельсинкской группы
Раздавал и неотрывно смотрел на массивные двери, за которыми скрывался от правосудия не один преступник, защищенный депутатским иммунитетом. Правда, все Танцору сейчас не нужны были. Танцор жадно высматривал Камышникова.
Когда развязные бабы с микрофонами начинали доставать, дескать, мистер, шот интервью, ван минуте, Танцор доставал из кармана мятый листок и тыкал им в блестящие от пота носы. На листке было коряво написано:
Я – немой. Пытки, которым я подвергался в заключении, сделали меня инвалидом. Подробности на пресс-конференции. I am sorrу.
Из дверей начали выходить сытые люди.
«Смена закончилась», – подумал Танцор. И ещё более напрягся. Что было весьма телегенично: жертва режима с выпученными глазами ищет поддержки у избранников народа. А те проходят мимо, не повернув головы, усаживаются в шикарные авто и уезжают прочь.
Корреспондентка СНЫ тараторила в микрофон: «Такая пассивность российских конгрессменов объясняется тем, что следующие парламентские выборы будут проходить лишь через два года. И пока ещё рано бороться за симпатии избирателей».
Танцора так и подмывало вырвать микрофон и рявкнуть в него: «Дура! Им же на всё насрать! И сейчас, и через два года!»
Однако сдержался, успокоив себя строкой Цветаевой: «Читатели газет, глотатели пустот».
Поток сытых людей заметно поубавился. Видимо, Камышников задержался на заседании комитета. А может, на общем собрании фракции обсуждают, как устроить подлянку спикеру, а то и всей конкурирующей фракции нардепов.
Представление явно затягивалось. Это Танцор остро ощущал своим актерским чутьем. Вот уже зачехлили камеру АВС. Вот и длинноногая репортерша из ВВС закончила опрашивать жиденькую толпу и, словно сержант, рявкнула оператору: «О'кей, Джони!»
Менты уже наверняка торжествовали: «Сейчас, разойдутся все, и уж мы с ним, гадом, разберемся по полной программе!»
А Камышникова всё не было.
Конечно, надо было бы действовать более рационально. Предварительно позвонить в его приемную и выяснить, на месте ли господин депутат. Однако интуиция Танцора ещё ни разу не подводила. Она уверенно твердила в левое ухо: «Здесь он, здесь!» А в правое ухо нашептывало рацио: «Куда он к черту денется. Ведь не станет же пропускать обед за пятьдесят рублей. Удавится, а не пропустит!»
И – ЙЕС! Вышел!
Сел в «Тойоту», подрулившую к парадному подъезду, где робко толклись простые русские люди. Танцор запомнил номер.
