Читаем без скачивания Интендант третьего ранга - Анатолий Дроздов

Повозка подлетела к месту засады, Крайнев соскочил в кювет и упал животом на бруствер, выискивая цель. Однако с поля не стреляли – вспышек не было видно. Постепенно затихала и стрельба рядом – бойцы тоже никого не видели. Крайнев стал обшаривать взглядом поле. Пусто. Только в метрах двадцати, хорошо различимый в свете фар, лежал убитый. Ничком. На нем была шапка-ушанка и торчащий за плечами горб вещмешка.

– Господи! – воскликнул Крайнев. – Прекратить стрельбу! – закричал он что есть сил, хотя бойцы и без того перестали клацать затворами.

– Ты чего? – вылез из-под грузовика Саломатин.

– Наши!

– Какие здесь наши?

– Гляди!

Крайнев выбрался из кювета и, не думая о том, что представляет собой отличную мишень, побежал вперед. Следом, не сговариваясь, потянулись Саломатин с бойцами. Оказавшись возле убитого, Крайнев перевернул тело. На мертвом была шинель советского образца, сапоги и армейская шапка-ушанка, завязанная под подбородком. Крайнев, склонившись, расстегнул шинель. Форма под ней оказалась красноармейской. Саломатин рядом молчал. Крайнев подобрал выроненную убитым винтовку. Самозарядная Токарева, попросту СВТ. "Вот почему огонь был плотным! – подумал Крайнев. – Две-три СВТ молотят, как полдесятка обычных винтовок…"

– Откуда я знал! – сказал Саломатин в ответ на его взгляд. – Только начал спускаться, как дали из автомата по кабине! Затем из винтовок! Чуть ниже и все, покойник! Затормозил, выскочил… Откуда здесь наши?

– Они тоже так думали, – сказал Крайнев. – Кто может ехать ночью по оккупированной территории? Только немцы…

– Стецюру убили, – доложил подошедший Седых, – двое ранены…

– Твою мать! – выругался Саломатин. – В цепь! Прочесать поле! Собрать мертвых и раненых! Не ходите просто так! Кричите по-русски, чтоб не стреляли. Хотя все равно не поверят, – добавил вполголоса.

Крайнев молча обыскивал убитого красноармейца. Документов при нем не оказалось. Форма и сапоги выглядели если не новыми, то крепкими. Не похоже, чтоб убитый пробирался из окружения, ночевал по лесам да стогам. Крайнев вновь перевернул тело, стащил вещмешок, развязал. Внутри ровными рядами лежали завернутые в темную бумагу толовые шашки.

– Твою мать! – сказал Крайнев, садясь в снег. – Твою мать…

15

Болела нога. Ниже колена жгло и дергало, словно в голень втыкали раскаленный гвоздь, и раз от разу – все сильнее. Ильин открыл глаза. Вокруг был полумрак. Он разглядел дощатый потолок, оштукатуренные и побеленные стены, белую дверь вдали. Руки его ощутили грубую поверхность шерстяного одеяла и льняную простынь под ним. Он лежал на койке, обычной, стальной, каких навидался по госпиталям, но это был не госпиталь. Небольшая комната с одним окном и дверью. Незнакомая.

Он напрягся и сел. От усилия боль вспыхнула в голове: будто там долгое время таился кипяток и сейчас колыхнулся, облизывая изнутри кости черепа. Ильин даже ощутил движение раскаленной жидкости. Он переждал приступ, перевел дух, а затем осторожно стащил одеяло. Он лежал в одном белье, на левой ноге кальсонина обрезана до колена, а голень забинтована. Ильин пошевелил пальцами раненой ноги – двигались. Перелома нет, но кость задета – иначе не дергало бы. Он потрогал голову – там тоже бинт. Он ощупал повязку и сморщился, когда нашел рану. Кольнуло, но терпимо. Контузия, задело по касательной…

Шипя от боли, он встал и кое-как проковылял к окну. За занавеской виднелся двор, большой, и крыльцо, у которого толпились люди. Ильин присмотрелся. Женщины, дети, двое мужчин в фуфайках. Ни на ком военной формы. Люди, похоже, ждали, приема. Больница? Его привезли в больницу? Куда?

Внезапно Ильин увидел мужчину. Незнакомец шел, заложив руки в карманы шинели знакомого цвета "фельдграу", но почему-то с красноармейской пилоткой на голове. Странно одетый военный подошел к крыльцу, толпа перед ним расступилась, он по-хозяйски вошел в открытую дверь. Ильин сообразил, что этот визит как-то связан с ним и заковылял обратно. В этот момент дверь отворилась.

Вошел не военный, а женщина в белом халате, молодая и очень красивая.

– Кто разрешил вставать?! – спросила она сердито.

Ильин не ответил. Женщина помогла ему добраться до койки, укрыла одеялом и заставила выпить таблетку. Ильин послушно проглотил, женщина ушла. Ильин лежал, чувствуя, как уходит боль. "Таблетка! – понял он. – Быстро подействовала. Но где я?" Ответа на этот вопрос не было. Оставалось ждать. И думать…

– Вылет послезавтра! – сказал Корпачев, едва Ильин вручил справку из госпиталя.

– Как? – растерялся лейтенант.

– У меня нет других специалистов! – окрысился майор госбезопасности. – Убиты, пропали без вести, лежат по госпиталям. Зато есть приказ: мост взорвать к шестому декабря! Не выполню – трибунал! Надо, Сережа, – вдруг сменил тон Корпачев. – Не мне – Родине! Догадываешься, почему к конкретному числу? Тысячи жизней спасем! Кто, кроме тебя? Ты же столько этих мостов…

– Три.

– Пусть три. Но ты их взорвал. Другие не умеют.

– А люди?

– Дам двух хороших ребят. Вчера завербовали…

Ильин вздохнул. В прошлый раз были завербованные. Пока он прилаживал заряд под фермой моста, они охраняли подход. Мост остался на занятой врагом территории, немцы не успели выставить охрану. Завербованные разбежались, едва показался патруль. Немцы подкатили на мотоцикле и принялись хладнокровно расстреливать диверсанта, чья фигура на опоре великолепно просматривалась с берега. Пришлось прыгать в реку, плыть, борясь с течением, тащившим его прямо к противнику. Он не смог выгрести, его несло прямо под пули, но в этот момент грохнуло. Горячие обломки засыпали реку и берег, немцы попадали. В этот миг его протащило мимо. Кусок острого металла воткнулся ему в плечо, но это было лучше, чем немецкая пуля. Потом он двое суток пробирался в своим, босой (в воде сапоги пришлось сбросить), раненый, прячась в кустах, как заяц, при виде любого человека в форме. Свои встретили неласково. Завербованные, спасая шкуру, наплели три короба. Хорошо, что воздушная разведка разрушение моста подтвердила…

Завербованные, Белькевич и Спешнев, сержант и рядовой, оказались хорошими ребятами. Комсомольцы, в НКВД из стрелковой части попросились не ради дополнительного пайка, а из горячего желания быстрее сразиться с врагом. Чистые и наивные, они готовы были умереть, но толку от их желания было мало. Умереть не трудно и на передовой. В тылу врага нужно умение, хладнокровие и точный расчет. У каждого из завербованных за плечами имелась обычная стрелковая подготовка, больше ничего. Самое то для диверсанта…

Забросили их такие же "специалисты". После того, как группа благополучно приземлилась и спрятала парашюты, Ильин дождался утра, подкараулил на дороге местного пацаненка и, притворившись окруженцем, выспросил, в какие места их занесло. Информация впечатлила – летуны промахнулись на всю ширину души. Им предстояло форсированным маршем преодолеть по территории, занятой противником, больше ста километров, причем идти по ночам, потому что днем в таких обстоятельствах передвигаются полоумные любители горячих встреч с фельджандармерией. К счастью, немцы ночами сидели в казармах, а местное население – по домам. Можно было использовать дороги, что куда лучше, чем лесные тропинки, способные завести неведомо куда. Ребята попались выносливые, терпеливые, за две ночи они преодолели половину пути. Дорогой Ильин прикидывал, как осуществить диверсию, учитывая малочисленность своей группы. У моста, самое малое, двое часовых. Бесшумно не снимешь, придется стрелять. До станции два километра, услышат. Он не успеет заложить заряд. Вернее успеет, но бежать будет поздно. В этот раз с опоры не спрыгнешь – реки замерзли. Это будет его последний мост.

Смерти Ильин не боялся, разучился за пять месяцев войны. Страшнее было не выполнить задание. Несколько танковых дивизий, переброшенных под Москву, раздавят наступающую Красную Армию, заставят ее бежать, как уже не раз было, что того хуже – немцы на плечах отступающих ворвутся в столицу… И все из-за него! Если не получится с мостом – лучше застрелиться сразу. Не простят. Что до смерти… Задание не предусматривало возвращения группы. Прощаясь, Корпачев дал ему подпольную явку в областном городе, ныне центре немецкого округа. Теоретически предполагалось, что, успешно взорвав мост, лейтенант госбезопасности Ильин с двумя бойцами вольется в ряды подпольщиков. И Корпачев, и Ильин прекрасно понимали: не вольется! Даже не доплывет…

"С двумя часовыми справимся, – размышлял Ильин. – А если с каждой стороны по пулеметному гнезду?" Он не находил ответа на этот вопрос и злился. Злость заставила забыть осторожность. Ночью повалил снег, задула метель, у всех троих отчаянно мерзли уши – Ильин разрешил Белькевичу со Спешневым завязать ушанки под подбородком. Затем не выдержал сам. Немцы ночью по глухим дорогам не ездят, это знают даже обозники. Никто не услышал шум мотора, и грузовик свалился на них, как немецкий пикировщик на колонну беженцев.