В тот Новый год мы ничего не планировали. Хотели остаться в Москве и насладиться ее праздничным безлюдьем. Мы не спеша копались в книжных, запасаясь чтением, уже скачали фильмы и не притрагивались к ним, оставляя развлечение на праздничное потом. Мы завалили холодильник продуктами – «пижамное» состояние могло у нас продолжаться несколько дней, и мы оба его ценили. И Саша и я работали «на людях», а потому нуждались и любили уединение, тишину, и нам по-прежнему было хорошо вдвоем.
Новогодняя выставка в галерее, где я работала, была посвящена елочным игрушкам. Со всех сторон свезли к нам все необычные, нетрадиционные изделия из стекла, пластмассы, проволоки и всего остального, из чего можно сделать украшение для елки. Были картины, посвященные Новому году, была большая скульптура, изображающая еловый пень, а на его свежем срезе позвякивала фарфоровой мелочью маленькая елочка. Посетителей было немного – все готовились к каникулам.
– Татьяна Николаевна, вас спрашивают. Я проводил в переговорную. – Наш дежурный Алик поймал меня в подсобке, откуда я доставала плакаты.
– Черт, надо будет уборщицам всыпать, все в пыли и паутине! – проворчала я, передавая рулоны Алику. – Неси во второй зал, сейчас «багетчики» придут, – сказала я и поспешила в переговорную. В это время к нам заходили любители делать своим близким необычные подарки.
– Добрый день, – я вошла, пытаясь снять с носа паутину.
– Добрый. – В кресле сидела Людмила, она же Люся, мать Саши.
Все это время я ждала чего-то подобного. Я понимала, что рано или поздно они узнают о наших отношениях – знакомств в двух столицах у Аверинцева-старшего было предостаточно. Да и мать Саши была женщиной внимательной – не заметить изменения в сыне невозможно. Одним словом, визит был ожидаемый, но все-таки внезапный. Еще эта паутина на моем носу, которая щекотала, вызывая позывы к чиханию. В отчаянии я сильно потерла нос.
– Пыль. Самая ценная – музейная, – пришлось пояснить мне свой жест и покрасневший нос.
– Сочувствую. – В голосе не было не только сочувствия, но даже и приличествующего ситуации вежливого тепла.
– Спасибо. Но не все так страшно. Я вас слушаю, Люся. И, кстати, с наступающими праздниками.
– Спасибо. – Она дернулась от «Люси». Но я ничем не могла ей помочь – я всегда ее так звала. С того самого дня, как мой муж привел ее в наш дом.
– Слушаю. К сожалению, времени немного для разговоров.
– Хорошо. Начну прямо с начала. Мне не нравятся ваши отношения с Сашей. Они опасны для него. Вы сами отлично все понимаете…
Она, избавившись от минутной неловкости, освоилась, вспомнила все, что накануне наверняка написала на бумажке и потом заучивала. Теперь Люся говорила бойко, громко, уверенно. Я же тем временем с интересом разглядывала ее. Она сильно пополнела, но была по-прежнему красивой. Не перечеркнешь годами правильные черты лица, идеальную кожу и глаза, их знаменитые «семейные» глаза – большие, как бы налитые слезой, но при этом без красных белков и прожилок. Глаза, казалось, занимали пол-лица и оттягивали на себя внимание. Она была хороша, но возраст в ее внешности проступил неожиданным образом – появилась брезгливость, которая, скорее всего, служила выражением жизненной опытности. Я слышала от питерских знакомых, что Аверинцев хорошо зарабатывает, что они купили квартиру, что быт устроен и выглядит мой бывший муж вполне счастливо. По виду Люси я бы о ней так не сказала. Что-то в ее облике мешало признать счастье. Я бросила взгляд в зеркало, которое по прихоти оформителя украшало стену за спиной Люси. Мое отражение говорило на совсем другом языке – легком, веселом, в котором было и счастье, и мудрость, и жалость к пришедшей сюда женщине.
– Ваша точка зрения ясна. – Я встала, давая понять, что встреча окончена.
– Вы не поняли, раз так реагируете на мои слова. У вас разница в целое поколение! Понимаете, что это значит?
– Не очень. Во всяком случае, сейчас.
– Это значит, что вы будете обузой. Вам много лет…
– И будет еще больше, – рассмеялась я. – Люся, вы не представляете, насколько я готова к этим разговорам. Неужели вы думаете, что я сама не знаю всего того, что вы мне скажете?! Знаю, но так получилось. И в этом фатализме нет ничего страшного! Поверьте мне. Много страшнее было в том, что случилось, когда он родился…
– Я так и знала – вы мстите мне, нам…
– Кому это, нам?
– Его родителям – мне и моему мужу.
Формулировка не прошла незамеченной. Но виду я не подала, отреагировав только на главное.
– Я не могу мстить родителям человека, которого я люблю. Это – безнравственно. Если вы понимаете, о чем речь.
– Не надо язвить.
– Отчего же? Вы мне читаете мораль, когда сами разбили семью. Молодую семью, которая только-только начала жить. Когда вы встречались с моим мужем, зная, что он женат, вас тонкости не интересовали. Когда вы уезжали, бросая сына, вы не волновались за него. Или волновались, но было что-то, что вам было важнее. Люся, вы не имеете права на эту встречу со мной. Никакого. Как не имеете права и на этот разговор. А потому я его прекращаю. Выход найдете сами.
Я вышла из переговорной совершенно спокойной. Я знала, что эта встреча когда-нибудь будет, знала, что Люся попытается вмешаться. На ее месте я поступила бы точно так же. И ввиду обычности ситуации я выкинула из головы этот разговор уже через два часа. И дома тоже ничего не рассказала Саше.
Тридцатого декабря я поехала забирать новогодний подарок для Саши – магазин, наконец, получил «буйволиные» кожаные куртки. «Вот, будет у нас еще один ковбой «Мальборо», – усмехнулась я про себя, когда продавщица вытащила неподъемный сверток серо-шоколадного цвета.
– В коробку можно упаковать? В пакете будет некрасиво.
Я расплатилась и, ожидая у прилавка, разглядывала торговый зал. Покупателей было немного – цены в этом заведении были хоть куда. Один господин примеривался к курткам, второй к рубашкам, а третий, повернувшись спиной, изучал обувную полку. В этой самой спине я увидела что-то знакомое – чуть сутулая, но широкая и сильная. Мужчина повернулся вполоборота, и я узнала своего бывшего мужа. «Да они парой приехали! Хотя вряд ли он в курсе визита, а то уж позвонил бы десять раз. И сюда пришел сам по себе, не следил же за мной! Нет, Аверинцев так не будет поступать, он бабник, но сутяжничество всякого рода – это не его». У меня в душе вдруг разлилось умиление. То ли Новый год, то ли постаревшая спина, то ли счастье от собственной любви – но умиление, прощение и радость заставили меня громко воскликнуть:
– Николай Николаевич, ты ли это?!
Спина вздрогнула, профиль «клюнул», седая голова повернулась ко мне:
