Вместо ответа он ее поцеловал и притянул ближе, совсем — совсем близко, не обращая внимания на гневное курлыканье феникса. Кажется, его немножко прижали.
На этот раз они занимались любовью медленно и нежно, словно паря в морской глубине, среди любопытных морских коньков, ослепительно — ярких актиний и блеска золота, вытекшего из разбитых сундуков.
Не думая о времени, забыв о войне, видя и слыша только друг друга…
Немножко украденного у судьбы счастья.
Самая малость.
Потому что в глазах Марины снова был тот же вопрос, на который Тоньо не знал ответа.
— Теперь твоя очередь рассказывать сказки, фата Моргана, — шепнул Тоньо, опередив ее на удар сердца, не более. — Как ты стала капитаном?
Ее глаза посерели, словно подернулись дымкой. Что-то блеснуло в них, как акулья спина совсем близко от поверхности воды, тут же по губам пробежала еле заметная улыбка.
— Как в сказке, Тоньо. Была юнгой, вызвала на дуэль капитана — и о — ля — ля, вот уже я капитан! — Она передернула плечами и потерла тонкую нитку шрама над ключицей. — Если б Фитиль не напился, если б не полез ко мне в штаны, если б не принял вызова на бой, если б не та волна… ты видел когда-нибудь волну, которая идет по морю в полный штиль и захлестывает корабль по самую мачту?
Она замолкла и глянула на Тоньо: тайна на тайну, дон колдун.
— Нет, никогда. — Он взял ее ладони в свои, поднес к губам, коснулся дыханием пальцев.
— Фитиля смыло, а меня выбрали капитаном. Вот и вся история.
Ее шутливый тон не обманул бы и цыпленка. Тоньо ужасно хотелось расспросить ее подробнее, хотя бы о том, как она попала на корабль, и почему притворяется юношей, и еще о сотне разных разностей.
— Вся ли, фата Моргана?.. — только и успел он спросить, как на башне Алькасабы пробили часы.
Тоньо вздрогнул: часам не было места здесь и сейчас, как не было Алькасабе, Малаге и всему миру. Только он и Марина, его мечта и наваждение…
— Не вся, — тихо ответила она, тихо, как журчание водопада по крыше. — Я расскажу тебе потом. Тоньо?
Тоньо!
В ее голосе было удивление, в глазах — зов моря, и сквозь нее просвечивали увитые бегонией колонны ротонды, а может быть — окно его собственной спальни. И голос был уже не Марины, а Берто…
— Останься, — попросил он, уже понимая, что просыпается, и цепляясь за ускользающий сон.
— Я приду в Малагу! На праздник!.. — услышал он то ли обещание Марины, то ли перекличку слуг под окном.
И проснулся.
Дома, в Малаге. В комнате, некогда принадлежавшей его покойному брату Фердинанду.
— Да просыпайтесь же, Тоньо! — в голосе Берто звучала чуть не паника. — Ваш батюшка… ваша невеста…
На последнем слове Тоньо подскочил, едва не стукнувшись макушкой о подбородок склонившегося над ним идальго.
— Невеста? — переспросил Тоньо, судорожно вспоминая, когда ж это он успел обзавестись новой невестой.
— Ждут вас к завтраку через четверть часа, монсеньор. — Берто уже держал наготове кувшин для умывания.
— Их светлость герцог пожаловали после полуночи и не велели вас будить. Гостей всего трое, не считая слуг. Она такая… красивая, настоящая англичанка!
Тоньо вздрогнул и пролил воду мимо тазика.
Англичанка? Красивая?!
Марина?..
Он с надеждой глянул на Берто, уже готовый спросить, не зовется ли английская дама, его невеста, Мариной. И промолчал.
Потому что таких чудес не бывает.
Даже с Альба.
Расправляя на нем кружева и застегивая камзол, — какой злодей придумал завтракать в летнюю жару при полном параде! — Берто трещал без умолку об английских гостях, о слезах доньи Анхелес, узнавшей о невесте Тоньо, о негодяях поставщиках, о заболевшей лошади… Тоньо пропустил имя гостьи, услышал только, что невеста — ее дочь, и лет ей то ли пять, то ли восемь. И что их светлость герцог пригласил к завтраку дона Ортегу с супругой, и был весьма доволен тем, как дон Тоньо готовит Алькасабу к приему ее величества Изабеллы.
Все это было нужно и полезно, и Тоньо старался слушать и запоминать, но мог думать лишь о своем сне.
«Приду в Малагу. На праздник!»
Святые каракатицы, о чем он думает? Марина — сон, просто сон. Надо чаще приглашать Анхелес в свою спальню, вот и не будет никаких наваждений. Никакой фата Морганы.
Взгляд Тоньо упал на зеленые четки, ждущие на столике. Так и не проданные в Лиссабоне, последовавшие за ним сначала в Севилью, а затем и в Малагу. Тридцать три круглых и три плоских камешка, изученных до последней шероховатости, прохладных, пахнущих морской свежестью. Ее подарок.
Вздохнув, Тоньо обернул их вокруг запястья, под кружевной манжетой, привычно тронул серебряный крест, заменивший мусульманский полумесяц, и только тогда заметил, что на пальце нет кольца. Не родового перстня, а феникса, неудачного эксперимента самонадеянного мальчишки, возомнившего себя повелителем стихии.
Разумеется, феникс не ожил, не взлетел и на стал его верным слугой. Чушь это все, прав Великий Инквизитор. Это кольцо Тоньо забрал у отца, едва вернувшись в Испанию, и носил как напоминание о бренности сущего и вреде тщеславия.
И вот оно пропало.
— Берто, ты не видел мою птичку — счастье? — без особой надежды спросил он.
Разумеется, Берто не видел, и напомнил монсеньору, что четверть часа истекают через две минуты, а их светлость…
— Не терпит опозданий. Идем, Берто.
Они вошли в малую лазурную столовую, когда часы били десять.
Ровно в тот самый момент, когда в другую дверь входила англичанка. Ее утонченную красоту не портили даже круги усталости под ярко — синими глазами, а чопорно — строгое платье делало ее фигуру еще более хрупкой и беззащитной. Англичанку сопровождал герцог Альба. Рядом со смуглым герцогом кожа англичанки казалась белой, как крыло чайки, и особенно ярко выделялись пятна румянца на скулах. Как ни досадно было это признавать, но англичанка совершенно затмила прелестную Анхелес, — супруги Ортега уже вели светскую беседу у окна столовой в ожидании хозяев дома, — даром что была старше раза в два.
«Похоже, отец нашел себе новую пассию. Ее величество Изабелла будет ревновать».
Испанская королева предпочитала, чтобы ее верные вассалы любили только ее, восхищались только ею и склоняли головы только перед ней. Прекраснейшей. К тому же, еще при жизни неверного супруга она считала герцога Альба своей законной добычей. Хотя бы потому, что Карлос Фердинанд выдал за него собственную фаворитку, беременную его бастардом. Братцем Фердинандо Марко Альваресом де Толедо и Бомонт, предыдущим графом де ла Вега, да не устанут черти подбрасывать уголь под его сковороду.
