Смешно!
Морган улыбнулся.
Фитиль бросился снова — нервничает. Сообразил, но поздно. Море уже услышало зов крови, море идет.
Они — совсем близко, слышишь, Фитиль, этот крик, так похожий на детский?
Словно во сне, Морган ускользал от ударов ножа — холодное железо причиняло слишком много боли, а человек двигался слишком медленно. И пока еще ничего не понимал.
На миг мелькнула мысль: может быть, не стоит?.. капитан был добр, учил Моргана всему, что умел сам, заботился целых три года… может быть, дать ему шанс?
Следующий удар Морган принял на свой нож, крутанул — и оружие Фитиля брякнулось на палубу. Всего лишь финт, показанный Недом, для него не нужно силы, лишь ловкость и капелька удачи. Правда, плечо все равно вывихнуто, слишком тяжел капитан. Но это уже неважно. В этой дуэли победит не тот, у кого здоровы руки.
Фитиль замер, оглянулся, не выпуская из виду Моргана. Сжал зубы, увидев свой нож у ног Неда, в дюйме за меловой чертой. На миг в его взгляде мелькнуло сомнение: не может юнге настолько везти просто так!
Ну же, остановись! Слышишь, море уже гудит, и те, в волнах, встревоженно кричат. Это твой последний шанс, Фитиль!
Но сомнение в глазах капитана исчезло. Моргану даже показалось, что Фитиль сейчас подберет свой нож, наплевав на законы дуэли.
— Правила, — уронил Нед и отшвырнул окровавленный нож ногой. За борт.
Матросы молча поддержали: давай, капитан, развлеки свою команду!
Капитан коротко ощерился на Неда, так же молча обещая спустить с него шкуру. Потом засмеялся, снова шагнул к Моргану. К беспомощному юнге, который теперь и ножа бы не удержал — правая рука повисла, как и раненая левая.
Вот только здесь не было беспомощного юнги. А были — морское счастье и его море, его братья и сестры, его ветра и течения.
— Остановись, капитан, — попросил Морган. — Или мы убьем тебя.
— И не мечтай, малыш, — ухмыльнулся капитан вопреки страху в собственных глазах. Фитиль понял, жаль только, уже не мог остановиться. — Я тебя и без…
Договорить он не успел. Слова потонули во внезапном гуле.
Гул нарастал быстро, страшно.
Всего удар сердца — и день превратился в сумерки.
Сначала обернулись матросы, кто-то перекрестился, кто-то помянул Дейви Джонса. Последним обернулся Фитиль. А Генри Морган и так видел это. Сам был этим. Волной. Гигантской, мутной, поднявшейся безо всякого ветра волной, которая сейчас потопит их всех. Фитиля, Неда, Смолли, «Розу Кардиффа»…
— Нет! Только Фитиля, остальных — не трогать! — велел Морган. Кажется, даже вслух.
Нед никогда не врет, удовлетворенно подумал Генри Морган, когда под неслышные за грохотом воды вопли матросов волна обрушилась на палубу.
Обрушилась, завертела, оглушила — и отступила, смыв меловой круг и унеся с собой все байки и небывальщину. Отступила мягко и незаметно. Словно приснилась.
Марина осознала себя живой, лежащей на палубе. Сверху покачивался мокрый парус с зацепившейся за канат длинной водорослью. И долго, невозможно долго, над «Розой Кардиффа» висела тишина. Плотная, удушающая тишина. Она забивалась ватой в уши, прижимала к палубе. И вдруг, разом взорвалась тонкими и резкими криками — так кричат дети или неупокоенные души. И еще селки.
Через мгновенье крики селки заглушил вопль. Вой. В нем не было ничего человеческого. Словно того, за бортом, жрали заживо.
Этот вопль рос, ширился, лез в голову, выворачивал наизнанку… подбросил с палубы… нет, не с палубы. С постели.
Марина резко, рывком, села, выхватывая из — под подушки нож. Огляделась: все в порядке. Пол не качается, с щелястого потолка не льется вода, за окном кричат рыбные торговки, а не голодные селки. Она в таверне Джона Серебряной Ноги, в задней комнате. Именно здесь она и заснула после вчерашней попойки на всю Тортугу.
Она дома.
Выдохнув, она потерла висок тыльной стороной ладони. На миг зажмурилась до радужных пятен перед глазами. Отогнала последние отголоски безумного вопля из кошмара.
Сон, это был всего лишь сон. А Марина — дома, в безопасности.
Надо позвать Неда, умыться. Снова надеть камзол и образ бешеного пирата Генри Моргана, ведь внизу его ждут Торвальд Харальдсон и до дьявола дел. Не время быть нежной барышней и тосковать по родному Уэльсу.
Надо взять себя в руки, сейчас же!
Она бросила нож обратно на подушку, открыла рот, чтобы позвать Неда, и закрыла. Потому что нож зазвенел как-то неправильно. Не обо что ему было на подушке звенеть. Или было?
Обернувшись, Марина замерла.
Рядом с ножом лежала золотая птица. Растрепанный, словно из всполохов пламени, феникс. Тот самый феникс. Месса, апельсины, Тоньо, гневное курлыканье огненной птички…
Жар залил сначала шею, затем щеки, поднялся к ушам. Слишком живо вспоминалась бесстыдно сладкая греза, отдавалась тяжестью внизу живота, и губы сами собой ловили то ли прохладный мандариновый шербет, то ли губы испанского дона.
Марина встряхнула головой, прогоняя наваждение, и осторожно тронула птичку.
Золото, всего лишь золото. И неожиданное разочарование, словно она впрямь ожидала, что феникс затрепыхается и сам взлетит ей на руку.
Это была брошь. Очень странная, сделанная вроде и небрежно, но в то же время четко прорисованные мелкие перышки и даже коготки на птичьих лапках требовали редкого мастерства. И материал… золото, но почему-то разных оттенков, от почти белого до алого, и эти оттенки перетекали друг в друга, играя живым пламенем в ее руке.
Осторожно погладив феникса, словно тот был живым, Марина приколола его на свой берет. Что ж, раз феникс настоящий — значит, она все делает правильно. Наверное. Все равно страшно, и надо бы спросить Кассандру, но… потом.
Сейчас она не в силах думать о сказках, лучше вернуться к простой и понятной реальности.
— Нед! — позвала она вполголоса.
Одноглазый пират услышал и пришел. Тут же, словно ждал под дверью.
Он всегда слышал и всегда приходил вовремя.
Глава 20, в которой говорится о яичнице, сапоге и карликовых барсах
Пока одевалась и умывалась, Марина выслушала отчет Неда обо всем интересном, что случилось на вчерашней пьянке — разумеется, золотой заклад Моргана провожала до «Девяти с половиной сосисок» половина пиратской братии, и осталась в таверне пить за Моргановский счет. Это Марина сбежала почти сразу, предложив и Торвальду Харальдсону посвятить ночь здоровому сну, а день — чему-то более полезное, чем похмелье. К ее удивлению, норвежец согласился без дурацких вопросов. И теперь, если верить ругани по-норвежски за стеной, проснулся и искал свой утренний эль.
