Читаем без скачивания Великий понедельник. Роман-искушение - Юрий Вяземский

– Наша фракция никак не может согласиться… – мягким и грустным голосом начал говорить этот человек. Но Руввим перебил его:

– Товарищ Ариэль, прошу тебя, не употребляй слово «фракция». В партии не может быть фракций, потому что она едина. В ней могут и должны быть школы, потому что партия многообразна.

– Хорошо, – печально улыбнулся тот, кого назвали Ариэлем, – наша школа, если тебе угодно, едва ли согласится с некоторыми из твоих определений Иисуса из Назарета. Я, разумеется, не так хорошо знаю Закон и Пророков, как глубокоуважаемый товарищ Руввим, – продолжал Ариэль, глядя теперь на хозяина Матфанию, – но то, что мне известно из Писания, и то, что я наблюдал в поступках Иисуса, не дает мне оснований заключить, что перед нами лжепророк. А тем более фокусник. Фокусники не имеют той силы, которой наделен Иисус.

– Если предаться Веельзевулу, князю бесовскому, он большой силой может наделить даже явного шарлатана и пустого фокусника, – заметил Руввим и улыбнулся с невинностью ребенка.

Фокусники не исцеляют врожденную слепоту, – грустно продолжал Ариэль, словно не слыша замечания. – Фокусники не оскрешают мертвых. Что же касается силы бесовской…

– Каталепсия, – вновь перебил его Руввим. – Тебе известно такое слово?

– Такое слово мне известно, – отвечал Ариэль. – И в Наине, вполне допускаю, мог быть случай каталепсии, то есть мнимой смерти, потому что юношу хоронили в тот же день, когда он якобы умер. И в Капернауме, когда Иисус поднял с одра дочь начальника Иаира, тоже могла быть каталепсия. Но Лазаря, деверя Симона Прокаженного, он воскресил на четвертый день, когда тело юноши уже начало…

– А ты сам был при этом воскрешении? – быстро спросил Руввим, насмешливо глядя не на Ариэля, а на Матфанию.

– Лично я не был, но от нашей… школы было двое внимательных и проверенных товарищей, которые пришли в дом Симона через два часа после смерти Лазаря, участвовали во всех похоронных обрядах первого дня. Более того, на третий день они вместе с женщинами отправились к гробу и, когда те в последний раз бальзамировали покойника, заглянули в гробницу и явственно ощутили запах разложения. Каталепсии там быть не могло, и это засвидетельствовано очевидцами.

– Вот я и говорю: силой бесовской всё делает и мертвых воскрешает! – объявил Руввим.

– Что касается силы бесовской, – возразил Ариэль и продолжил прерванную мысль: – то ни в Писании, ни в Предании старцев я не встречал, чтобы сатана расходовал свои силы на исцеление людей и на избавление их от смерти. Ибо сам он – сеятель болезней и князь гибели. Не сатанинское это дело, дорогие товарищи.

– Сейчас иные настали времена, – сказал Руввим.

– Что касается времен, то я осмелюсь возразить тебе… – начал Ариэль. Но ему не дал договорить и прервал дискуссию Матфания, хозяин полночного собрания.

В очередной раз разгладив перед собой край стола, он незаметным движением извлек из-под верхней одежды несколько восковых дощечек, быстро разложил их перед собой и заговорил уверенно и авторитетно, словно читая по одной из табличек или декламируя давно заученный текст.

– Времени мало, товарищи. Нет никаких возможностей для теоретических споров. Поэтому как человек, назначенный партией, и как руководитель нашей рабочей группы, я предлагаю сделать следующее: мы начнем последовательно рассматривать поступки Иисуса из Назарета, по каждому из эпизодов будем выносить краткие определения и сводить их в единую точку зрения. Вы видите, передо мной лежат три таблички. Так вот, на одной из них я буду кратко фиксировать мнение представителей школы Шаммая, на другой – определения школы Гиллеля, а на третьей я буду набрасывать компромиссные формулировки, которые в конце рассмотрения предложу вам на утверждение. Чтобы облегчить нам работу и ускорить дело, я до начала нашей встречи уже переговорил с товарищами Закхуром и Фамахом и приблизительный перечень этих эпизодов себе уже составил и записал. Мое предложение всем понятно? Нет возражений по порядку ведения?

– А какой эпизод значится первым в твоих табличках? – спросил Ариэль у Матфании.

– У меня записано: праздник Пасхи. Два года тому назад.

– Это важный момент. Давайте с него начнем, – одобрил Ариэль. А Руввим возразил:

– Если действительно с начала начинать, то прошу обратить внимание и занести в протокол, что Назарей, до того как прийти на Пасху в Иерусалим, некоторое время был учеником Иоанна сына Захарии, совершал с ним очистительные обряды в Иордане. А этот самый Иоанн, в народе прозванный Крестителем, неоднократно совершал злобные нападки на партию и некоторых наших товарищей грубо обругал. Как он вас обозвал, Закхур? – спросил Руввим, обращаясь к сидевшему рядом с ним человеку.

Одного взгляда на этого человека было достаточно, чтобы признать в нем «горбатого фарисея», или «фарисея песта и ступы», как нарекли таких людей в народе. Он был высок, но сидел согнувшись, склонив голову к столу и потупив взор, всем видом своим изображая смирение. И это смирение было в нем какое-то упрямое, суровое и непримиримое к окружающим: я, мол, видите, смирился и укротил себя и потому вас, не смирившихся и не укрощенных, решительно осуждаю и презираю. Про таких «горбатых фарисеев» рассказывали, что они от смирения своего во время ходьбы старались не поднимать ног от земли и потому спотыкались и падали у каждого препятствия, набивая шишки на лбу и в кровь царапая руки. Впрочем, лба Закхура сейчас нельзя было разглядеть, так как он у него почти целиком был закрыт громадным тефиллином, и такой же сундук красовался у него на левой руке.

Закхур заглянул в пергамент, который лежал перед ним, и смиренно-угрожающе зачитал:

– Он обозвал нас порождением ехидны и заявил, что мы бежим от гнева Господня.

– Этот эпизод к Иисусу никакого отношения не имеет, – устало заметил Ариэль.

– А на мой взгляд, имеет самое прямое отношение, – возразил Руввим, насмешливо глядя на Матфанию. – Те же самые обвинения мы потом услышим от самого Назарея. И он будет утверждать, что Иоанн Креститель, дескать, свидетельствовал о нем как о великом пророке. И на всякий случай напомню вам, что этого Крестителя народ до сих пор почитает намного больше, чем его ученика, Назарея.

– Иисус никогда не был учеником Крестителя, – твердо произнес Ариэль.

– Ваши мнения зафиксированы, – быстро произнес Матфания и объявил: – Переходим к следующему эпизоду.

– Какое святотатство позволил себе Назарей в ту Пасху? – спросил Руввим, обращаясь к Закхуру, и тот смиренно прочел:

– Он заявил, что может разрушить Храм и в три дня снова отстроить его.

– Он действительно сделал такое заявление? – удивленно спросил Ариэль и посмотрел на сидящего справа от него пятого фарисея.

Это был человек, более других похожий на тех, кого в народе называли «робкие фарисеи». У них всегда было испуганное выражение лица, словно каждую минуту они вспоминали об ожидавшем их Страшном суде и трепетали за нечаянно совершенные ими грехи и невольно пропущенные молитвы и очищения. Но у этого человека лицо было не просто испуганным – оно было еще и обиженным. Коробочки-тефиллины были у него стандартных размеров. Одет он был скромно, но опрятно и с достоинством.

– Он немного не так выразился, – отвечал испуганный фарисей, сидевший на стороне Ариэля.

– А как Назарей выразился? Ты не можешь уточнить, Фамах? – спросил товарищ Матфания.

– Могу. У меня записано. Он сказал: «Разрушьте Храм сей, и я в три дня воздвигну его».

– А разве это не одно и то же? – по-детски удивился Руввим.

– Нет, не одно и то же, – возразил Ариэль. – Иисус не вызывался сам разрушать Храма. Он сказал, что, если люди его разрушат, он в три дня восстановит его.

– В три дня восстановить то, что строится со времен Ирода и до сих пор не достроено!.. Разве это не бред, товарищи? К тому же самую мысль о разрушении священного Храма можно квалифицировать как святотатственную, – заметил Руввим.

– Я не буду комментировать это заявление Иисуса, – сказал Ариэль. – Я лишь хочу подчеркнуть, что Иисус из Назарета не призывал к разрушению Храма, как теперь пытаются истолковать его слова некоторые товарищи.

– Записано, – объявил Матфания. – Переходим к следующему эпизоду.

– Нет, не переходим, – устало, но твердо и властно возразил Ариэль. – На той же Пасхе Иисус выгнал из Храма торговцев и менял. И это его действие, напоминаю вам, получило тогда высокую оценку партии, а в школе Шаммая еще более высокую, чем в нашей школе. Сам учитель Левий Мегатавел с удовлетворением высказался, что вот, дескать, никто из праведных людей не решился, а какой-то безвестный галилеянин возмутился и сделал доброе дело, очистив Храм от суетной скверны. «Доброе дело сделал» – я хорошо запомнил слова товарища Левия.

– Ну, раз ты вспомнил об этом, – сказал Руввим, – я тоже кое о чем вспомню. Ваша школа направила тогда к Назарею Никодима, члена синедриона. И он отправился к нему темной ночью, чтобы никто из товарищей не знал об этом посещении.