Читаем без скачивания Змеи и лестницы - Виктория Платова

– У вас ведь сохранилось ее фото?

– Целый альбом. Мы были очень, очень дружны.

– Я могла бы взглянуть на них?

– Конечно. Сейчас принесу.

Через десять минут Миша уже рассматривала фотографии, в основном датированные поздними шестидесятыми. Неизвестная ей Ханне-Лори и впрямь оказалась красоткой и едва ли моделью: высокая, стройная, с ослепительной улыбкой, с тяжелой копной волос. В отличие от своей фотографической спутницы фрау Дурстхофф (унылая челка, приклеенная ко лбу, неумело подведенные глаза, платье с рюшами), Ханне-Лори отважно экспериментировала с внешностью. Романтический образ сменялся образом девчонки-сорванца, бунтарки-хиппи, юной учительницы, которая не прочь закрутить роман с учеником старших классов. Лишь одно в этом калейдоскопе образов оставалось неизменным – бьющая через край сексуальность Ханне-Лори. Мимо такой девушки ни один мужчина не пройдет. И разбить любое сердце для нее не составит ни малейшего труда. Не исключено, что кто-то, – очень похожий на Ханне-Лори – так и поступил: разбил сердце Гвидо Россетти. Так стоит ли удивляться исчезновению секси-girl со стены? Поняв, что ему ничего не светит, стрелок просто избавился от нее: с глаз долой – из сердца вон. А образовавшуюся дыру спешно заполнил другими персонажами.

– Последний раз я видела ее в мае семьдесят второго, – сказала фрау Дурстхофф. – Перед самым отъездом Ханне-Лори в Африку.

– Вот как? – вскинула бровь Миша. – И зачем она отправилась в Африку?

– Она влюбилась. В одного молодого врача-нейрохирурга.

– Африканца?

– О, нет. Он был немцем. Поехал работать по контракту в одну из африканских стран. Правда, через три года вернулся. Сделал неплохую карьеру, надо сказать. И теперь возглавляет какой-то крупный институт.

– А Ханне-Лори?

– Она осталась.

– В Африке?

– Да. Прожила всю жизнь среди диких, прости Господи, племен. А незадолго до своей смерти позвала меня в гости.

– А вы?

– Слишком далеко, слишком опасно. К тому же, у меня больные ноги. И я никогда не была авантюристкой.

Таинственная Ханне-Лори, не имеющая никакого отношения ни к Гвидо, ни тем более к Готфриду Шоллю, парадоксальным образом занимает все больше места в воображении Миши. Ханне-Лори, в отличие от фрау Дурстхофф, – авантюристка, это несомненно. Женщина свободная, как ветер, чуждая всяким условностям. Вот кто никогда не стал бы придерживаться строгой системы в развеске фотографий на стене.

Никакой геометрии, убивающей чувства.

– Я могу взять вот этот снимок? Обещаю вернуть его в самое ближайшее время.

– Конечно-конечно, деточка.

Старуха подмигнула комиссару полиции и заговорщицки улыбнулась: уж она-то знает, зачем Мише понадобился снимок ее давней подруги. Фрау Дурстхофф не пропускает ни одного полицейского сериала, она в курсе всех последних веяний криминальной науки. Установить личность по фотографии не составит большого труда, для этого существуют специальные компьютерные программы. Они с Мишей даже обсудили это на стерильной кухне Россетти, в присутствии микроволновки, холодильника и новенького кухонного комбайна с пятью скоростями. А потом снова вернулись в комнату.

– Гвидо ведь часто уезжал – на соревнования, на сборы?

– До того, как ушел из спорта, – частенько.

– В его отсутствие вы бывали в квартире?

– Что значит – бывала? – насторожилась старуха. – Если вы намекаете, что я сую нос не в свои дела…

– Просто уточняю детали.

– Каждую вторую и четвертую пятницу месяца, с трех до шести, я убираюсь здесь. Забираю в стирку постельное белье. Начищаю посуду до блеска. Смахиваю пыль с фотографий. Гвидо любит, чтобы все сверкало, такой он человек.

Миша с сомнением посмотрела на верхний ряд фотографий, взметнувшийся едва ли не к потолку. До него не дотянется даже ее помощник Томас, рыжеволосый двухметровый детина, – что говорить о сухонькой маленькой старушке? Но старушка оказалась не промах: перехватив взгляд комиссара полиции, она пояснила:

– А для фотографий приходится брать стремянку, она стоит в кладовой.

– Это… не опасно? С вашими больными ногами?

– Залезть на стремянку – это не в Африку скататься. Пока справляюсь.

Теперь уж не придется корячиться, кончились твои мучения, – подумала Миша, а вслух произнесла:

– Как долго провисела здесь фотография Ханне-Лори?

– Не меньше двух лет. Так и есть, в прошлом месяце как раз два года и исполнилось.

– А эта? – наконец-то Миша сделала то, что давно собиралась: постучала кончиками пальцев по фигуре NN.

– Тоже давненько. Пожалуй, даже раньше, чем появилась Ханне-Лори…

Тема с NN заглохла так же быстро, как и возникла. Его присутствие здесь может быть такой же случайностью, как и присутствие нескольких других высших чиновников (не только спортивных) и медийных персон. Как ни крути, Россетти (в те времена, когда делались снимки), был чемпионом по стрельбе, – и мало кто из сильных мира сего откажет себе в удовольствии попиариться на фоне знаменитого спортсмена. Но даже если фотография на стене – случайность, это не отменяет главного: Россетти общался с Готфридом Шоллем и – хотя бы шапочно – был знаком с NN. Так Миша снова возвратилась к истории, рассказанной Айди, а потом – и к нему самому: что поделывает он в далеком, почти нереальном Гонконге? Так ли тоскует по ней, как она по нему?

Пока Миша предавалась воспоминаниям о возлюбленном, случилось кое-что занятное: фрау Дурстхофф выудила таки «чужака». Нижний ряд, пятая карточка – цветная, как и ее соседки справа и слева: Гвидо раздает автографы, склонившись над столом. Лица не видно, его заслоняет козырек черно-голубой бейсболки с надписью «San Jose SHARKS», – да, собственно, Гвидо ли это? Никаких сомнений, если исходить из логики «фотографической» стены, которую теперь (после смерти Россетти) смело можно назвать мемориальной. Меняются лишь сюжеты и окружение, а сам стрелок – величина постоянная.

Пристальнее вглядевшись в фотографию, Миша удивилась: почему она не отметила снимок раньше? Фактура его заметно отличалась от фактуры всех остальных; оставалось только вынуть «San Jose SHARKS» из рамки, – что и было немедленно проделано.

Журнальная картинка!

В стандартную рамку кто-то запихнул вырезку, и вряд ли этим «кто-то» являлся сам Гвидо, – известный аккуратист. Картинка была вырезана из журнала второпях; вернее, даже не вырезана – вырвана. Затем края подогнули под размер рамки и только после этого повесили на стену. Кусок текста на обратной стороне листка отсылал к чемпионату Бундеслиги, и привлеченный для консультаций Томас сходу определил, что страница вырвана из журнала «Кикер»[10]. Он же вспомнил, что видел целую стопку «Кикера» – в прихожей, в плетеной газетнице. Как и следовало ожидать, нашлись все журналы, вышедшие за последний год, – номер к номеру, в строгом хронологическом порядке. Усадив помощника за просмотр «Кикера», Миша вернулась к изучению фотографий. Тут-то и обнаружилась интересная деталь: на каждой, в правом верхнем углу, был проставлен едва заметный логотип одного и того же фотоателье. Очевидно, Россетти отдавал снимки на обработку именно туда.

– Ну что, нашел что-нибудь? – спросила Миша у Томаса.

– В тех, что просмотрел, – ничего. Все страницы на месте.

– Провалов в нумерации нет?

– Вроде бы нет.

– Вроде бы?

– Вообще-то, не хватает четырех номеров.

– Что значит – не хватает?

– Последний… из тех, что в стопке, – полуторанедельной давности. Периодичность выхода «Кикера» – два раза в неделю. Так что за это время успели выйти еще три, – Томас проявил удивительную осведомленность. – И нет еще одного. Номер 27, за март месяц.

Теперь Миша почти не сомневалась, что квартиру Россетти (уже после смерти стрелка) посетил неизвестный. Или – неизвестные. Это он прихватил с собой компьютер Гвидо и вставил в рамку журнальный листок. Вероятно он же взял и сам журнал – номер 27, за март месяц. Неизвестный – совсем не дурак, иначе не стал бы затевать такую сложную комбинацию с фотографиями на стене. И Миша, никогда бы не узнала о ней, если бы не зоркий глаз фрау Дурстхофф. Не будь старухи и ее привязанности к подруге юности Ханне-Лори – участь фотографий была бы предрешена. Не слишком завидная участь – ведь близких родственников у Россетти не было. А дальним не так уж важны его прошлые спортивные достижения.

И фотоателье!

Рассчитывать на то, что в нем могут обнаружиться копии снимков не приходится, но посетить студию все-таки стоит.

Так решила для себя Миша, – и через два часа (когда обыск в квартире Россетти был закончен, а сама квартира – опечатана) уже стояла перед малозаметной дверью на четной стороне переулка Бибергассе. Полицейский комиссар бывала в этом районе бесчисленное количество раз, но блеклую вывеску фотостудии видела впервые.